Общей кровью

Она выросла слишком быстро. Хотя, когда ты возвращаешься к близким всего на пару недель в году, куда легче заметить, что жизнь продолжается и без тебя, и в это очередное лето без него, казалось, в ней надломилось что-то, дала трещину скорлупа неуклюжего утенка, который внезапно вырастал в прекрасного лебедя. Родная, прекрасная — и не его. Так он заставлял себя думать каждую минуту долгого пути, и потому это, последнее, возвращение было самым горьким. Он не имел никаких прав пересекать опасную грань, рядом с которой она топталась с особым упорством, даже не замечая, как двусмысленны ее порывы, жесты, ее случайные прикосновения и даже возмущенные пылающие взгляды, полные болью, которую он не мог понять. Сражаться с самим собой, рвущимся признать в этом невозможное и такое желанное, было в разы сложнее, чем с любой из потусторонних тварей. Какая ирония, думал он, чувствуя, как в груди что-то заходится неуютной судорогой от каждого ее молчаливого крика. Читая чувства других, как по открытой книге, ее одну из немногих он не мог раскрыть. Но он определенно точно сделал ей больно. Здесь даже без его дара, заглохшего на ней как на совсем особенной, все было понятно. Но он продолжал себя уговаривать — лучше так. Если грань не должна быть пересечена, он мог лишь протянуть над ней руки и толкнуть изо всей силы, заставляя пошатнуться, рухнуть, сдирая колени, чтобы потом она могла вытереть слезы и встать с новыми силами. Переродиться и разнести утиную скорлупу в мельчайшие осколки. Он не учел одного: когда утенок превращается в лебедя, его крылья становятся достаточно сильными, чтобы нанести ответный удар и порывом ветра вместе с мельчайшими осколками скорлупы прорваться через границу. Он прижимал к губам ее тонкие теплые пальчики, плакал, как ребенок, от невысказанного, затаившегося в глубине сердца, и впервые для себя чувствовал страх перед смертью. Покорно складывая сильные крылья, она прижималась к нему, точно готовилась сплавить воедино плоть, укрыть, уберечь, заслонить собой от беды, целовала беспорядочно и безрассудно. А вместе с этим — безжалостно ломала его заросшую страхами скорлупу. Нам нельзя — говорил он ей. Скажи мне, что мне можно этого хотеть — стучало в его мыслях. Мы выстоим вместе — горело в ее глазах. И она говорила ему — ты только мой. Точно читала мысли. Но такого дара у нее совершенно точно не было — в этом он мог поклясться еще не застывшей в венах их общей кровью.