Соня-засоня

      Микаса и пикнуть не успела, как капитан, уставший и вымотанный, рухнул на нее, чудом не ударившись головой о стол, заваленный сплошь и рядом горами неразобранных документов.              А ведь всё начиналось по-обыденному просто: капитан Аккерман, его «приглашение», или скорее приказ явиться в кабинет, её категорический отказ и следующее за этим наказание. В двойном размере.              Видимо, своим присутствием в этом бумажном адище она и должна была искупить все свои грехи.              Не сработало — Аккерман вырубился раньше, чем они смогли проверить — и перепроверить! — половину отчетов.              Впрочем, она сейчас в более выигрышном положении: что и говорить, можно потихоньку смыться из кабинета, оставив капитана помирать на его полинялом диванчике. После такой нагрузки ни один нормальный солдат не выдержит.              Но ведь капитан Леви — Аккерман. Микаса по себе знала: если она берется за какое-то дело и дает обещание, если это приказ, то нет смысла раздумывать над тем, грохнется она в обморок во время задания или же нет. Потому что думать надо было раньше — до вступления в Разведкорпус. Может, ей бы даже удалось удачно выйти замуж…              Сейчас же семья — последнее, что придет в голову Микасе Аккерман. Нет у нее семьи. Кроме Эрена и Армина — нет. И, как видно, уже не будет.              Вряд ли кто-то возьмет закоренелую солдатку себе в жены. А не очень-то и хотелось, да!              — Сэр… — бесполезно: мужчина спит и не собирается откликаться. Ей даже немного страшновато его будить: а вдруг еще убьет спросонья? Леви — запросто может.              Интересно, его будет мучить чувство вины? Наверно нет.              — Сэр… слезьте, пожалуйста! — ну что за плаксивые нотки? Ты Аккерман или кто?              Но сбросить мужчину не получается. Да пусть хотя бы на пол — лишь бы не касался её тела!              Не на шутку волнуясь и краснея, Микаса заглядывает в лицо спящего капитана. Ну сурок, самый настоящий сурок! Она и не знала, что этот мужчина может быть таким беспомощным и… милым?              Черные ресницы, губы тонкие — в отличие от того же Эрена, а синяки! Они кажутся Микасе огромными кляксами.              Она уже не собирается убегать.              Почему-то — не собирается.              А Леви сопит, удобно располагаясь на коленках смущенной донельзя девушки. Он вообще хозяин всего положения — на коленях Микасы до этого раза никто не лежал и не метил своими черными патлами нагретое местечко.              Где-то там, внизу живота, неудержимо теплеет. Микаса ничего не может с собой поделать: реакция организма на капитана, вдруг открывшегося ей с новой — и приятной — стороны настораживает, но не больше.              Она хочет, очень-очень хочет дотронуться — до его волос, до горячего, с капельками пота, лба; прикоснуться к его губам, рукам, лицу, которое было столь безмятежно.              Потрогать.              Жаль, желания имеют свойство махать ручкой в самый неподходящий момент:              — Леви, ну как, в процессе?! — майор Ханджи врывается в уютный кабинет, как к себе домой, и, воодушевленная, не сразу замечает скорбный лик Микасы Аккерман.              А та зла. Очень. Зла.              «Если бы разбудили?! — вопит подсознание. — Капитан, между прочим, ночами не спал, и всё из-за этой отчетности!»              Но она быстро берет себя в руки, прикладывая палец к губам, и вместо категоричного: «Нет, в начале!» понижает голос, стараясь быть как можно тише:              — Тс-с…              И Ханджи понимает: кивает головой, бурно жестикулируя. Отходит назад, одними губами произнося: «Зайду позже», и уже толкает дверь, когда недовольный заспанный голос уведомляет обеих дам о крайне раздраженном владельце:              — Тц, Очкастая… вали поживее, а. Ни себе — ни людям.              Леви громко зевает, и Микаса в ужасе представляет, как он выставляет их с майором за дверь, а потом, на завтра, убивает её, Микасу, взглядом на утренней тренировке. Может, даже назначает ей — какой кошмар! — тройное наказание.              Только вот мужчина тут же и отрубается, сквозь сон шепча куда-то в живот замершей от страха Аккерман:              — А ты — охраняй мой сон.