Если бы ты не случился

      С Ван Ибо они сталкиваются на следующий же день рядом с корпусом. Он смотрит на него исподлобья, нахмурившись, и Сяо Чжань отстраняется от собственных эмоций. Подходит ближе, откидывая капюшон худи, и улыбается:       — Привет! Я как раз хотел с тобой пересечься. Госпожа Вэнь согласи…       — Зачем ты это делаешь? — Скривил губы юноша.       — Ибо, мы же договорились! — Возмущается Сяо Чжань, чувствуя, что лёгкая улыбка грозит перейти в истерический смех. Ему срочно нужны выходные. От смеси успокоительных препаратов и снотворного тяжелеет голова, но тяжесть с сердца это не снимает ничуть.       — Договорились, — шипит Ибо и вдруг хмыкает: — И тебя даже не задевает то, что я сосусь с другими?       Видел. Сяо Чжань замирает, глядя в светло-жёлтые на весеннем солнце глаза и отмечая в них практически потребность причинить боль другому. «Мы все искалечены, так или иначе, — вспоминает приветственную речь их куратора по консультациям. — Вопрос в том, кто какой путь выбирает в итоге — разрушения или созидания. Впрочем, выбор — то, что всегда отличает человека от животного. Помните, что у человека есть возможность делать его каждый миг, пока в нём есть жизнь».       — Я… — Он прокашливается, понимая, что улыбки больше нет. Как и сил пытаться что-либо прятать. Говорят, иногда лучшее лекарство — правда. — Меня это задевает, Ибо, но я в первую очередь человек.       — Человек? — Вдруг взрывается подросток и резко толкает его в грудь. — Человек?! А как же «люди не игрушки», а, Чжань-гэ? Почему тогда ты, — он ударяет его в грудь раскрытыми ладонями повторно, и так на каждое слово: — Позволил… себе… поиграть… с Нуо?! Тебя не волнует, что она умерла? А если мы пойдём и скажем следователям о твоём супер-плане по спасению меня?!       На последних словах он практически рычит Сяо Чжаню в лицо:       — Почему, чтобы «спасти меня», ты решил пожертвовать ей?       — Ибо, — Сяо Чжань сам схватил его за руку, сжал. — Ты…       «Зачем ты рылся в моём столе?»       «Потому что ты — ключевая фигура в этой среде»       «Потому что ты мне дороже!»       «Я бы не поступил так с тобой»       — Я!       — Я. Не. Реализовывал. Этот. План, — отчеканивает Сяо Чжань ему в лицо и гневно выдыхает: — Хочешь услышать это? Отлично. Если бы я решил вернуть тебя «на путь истинный» подобным образом, то встряску бы тебе организовывал специально подобранный психотерапевт, коим я, увы, являться не могу. И пострадавшая при этом сама была бы на подобном наблюдении. А вот почему вообще таковой план появился? Ибо, подумай сам, что тебя ждёт, продолжи ты следовать этому пути саморазрушения.       Он оттолкнул побледневшего подростка от себя, сделал шаг назад и выдохнул. В груди медленно расползалась пустота. Почему никто не говорил в университете, что в настоящей жизни не будет ни сценариев, ни возможности их переписать? Когда тебе двадцать два, каждая ошибка кажется роковой. Кажется — или таковой является?       Для Нуо какая-то ошибка Сяо Чжаня стала роковой. Только где именно он ошибся?       Для Ван Ибо какая-то из ошибок Чжаня также стала роковой. Какая из?       Время.       Вот оно какое — мучительно позднее.       Глядя на то, как Ван Ибо резко отворачивается и почти бежит от него по тропинке, Сяо Чжань обессиленно выдыхает.       Впервые мысль о смерти кажется такой привлекательной, но, подняв голову к небу и глядя на то, как медленно проплывают весенние облака, он пытается сморгнуть слёзы и вдохнуть полной грудью. Одно из облачков неожиданно похоже на кошачью мордочку, и Сяо Чжаню кажется, что оно укоризненно качает головой: а как же Орешек?       И мама. И… отец. Когда он им звонил в последний раз? И у него есть друзья. И… Он хочет жить.       — Я хочу жить, — тихо шепчет он сам себе, напоминая, сжимает кулаки до того, чтобы ногти врезались, оставили полумесяцы на коже: болит, значит, живой. А всё вот это — не его, чужое, наносное, налипшее. — Я хочу жить и хочу, чтобы вы жили, чтобы ты жил, Ван Ибо.       Не просто же так все они случились друг с другом. У них всех есть, ради чего жить. Верно?       А в обед приходит письмо из психиатрии с подтверждением информации о Ван Шан, и Сяо Чжань, увидев его, воодушевлённо подскакивает с места, опрокидывая на себя кружку с кофе.       Сдавленно ругается, шипит от боли, стягивая с себя залитые горячим джинсы, и тут же падает обратно в кресло, заходясь смехом. Глаза мгновенно начинает жечь, и он, на ощупь дойдя до двери и защёлкнув замок, съезжает рядом по стенке, утыкаясь носом в колени. Позволяет себе безобразно всхлипнуть.       Такая реакция на хорошие новости и мелкую неприятность ненормальна. И он старательно добивает себя воспоминаниями о руках Ибо на собственном теле, о его губах на шее, и, главное, о его поцелуе с Не Мэй; напоминает себе, каково было удерживать в руках бессознательные тела детей, которых он должен был защищать, и под конец срывается в тихий задушенный вой от словно отпечатавшегося на сетчатке полного непонимания и страха взгляда Ибо, направленного на него после смерти а-Нуо.       Сяо Чжань сворачивается в комок на полу, вцепляясь ногтями в кожу на предплечьях, проводит с силой и захлёбывается слезами. С плачем выходит всё: стресс от первой работы по профессии, боль от кладбища, пополнившегося первым ребёнком, в сердце, ощущение потери первой настолько серьёзной влюблённости, страх быть непонятым и, наконец, безмерная, бесконечная усталость и ощущение вины за неё.       Потом он долго лежит на полу, судорожно всхлипывая, ждёт, когда успокоится дыхание и бездумно смотрит на кусочек голубого неба, видимый в окно. Он чувствует себя опустошённым и позволяет этой пустоте внутри наполниться хоть чем-то светлым. А ещё ему впервые за долгое время хочется надеяться.       «Эмоции нужно проживать и переживать» — напоминает он себе, но всё равно отворачивается от зеркала, мочит салфетки в холодной воде и прикладывает к опухшим векам. Впереди его ждёт много работы, а также встреча с Ибо, к которой нужно продолжить подготовку. Но, по крайней мере, теперь, когда он выплеснул часть эмоций, срывов быть не должно.       Ещё бы не было так устало.       — Сяо Чжань! — Дверь в кабинет хлопнула, и мужчина, поправив очки, поднял голову. При взгляде на зло сжатые губы надежда на хорошее гаснет, шипит, как заливаемые водой угли.       — Ван Ибо и ещё несколько подростков не вернулись со школы, — недовольным тоном продолжила наконец заведующая и поморщилась: — В полицию сообщать пока не будем, но ты и старшие смотрители пробегитесь по их домашним адресам.       — Домашним адресам? — Тупо переспрашивает Сяо Чжань, пытаясь поймать ускользающую мысль. Мысль не ловилась, а госпожа Вэнь смотрела на него, как на полнейшего идиота. Возможно, не так уж и неправа.       — Именно, — раздражённо кивнула заведующая. — Удивительно, конечно, но эти выродки вечно возвращаются к бывшему дому. Родителей они ищут, что ли… Было бы кого. Адреса в базах есть, вечером жду отчётов.       И столь же резко, как появилась, исчезла за дверьми, оставив Сяо Чжаня в совершеннейшем раздрае чувств. Надежда рассыпается, а сам Сяо Чжань подхватывается с места и начинает метаться по кабинету.       Если он не вернулся… значит, пропал? Сто тысяч «А если» вспыхивают в голове жуткими картинками.       Пока мчится вниз, пока пытается добиться от смотрителей приюта хоть какой-то активности, в голове постепенно проясняется. У Ибо же нет причин умирать? И устраивать массовый суицид — также. Наверняка они… Уже другие «если» заставляют Чжаня наконец рявкнуть на лениво копошащегося мужчину. Тот, на удивление, действительно ускоряется, и Чжань, вылетая из небольшой каморки, слышит краем уха «Пси-холог… сам-то психованный». Ему впервые настолько плевать на чужое мнение.       Эти адреса он видел, а на адрес Ван Ибо в своё время даже ходил, однако… опечатанная дверь — всё, что его там ждало. Но ведь это не значит, что в случаях с другими детьми то же самое?       Спустя некоторое время Сяо Чжань уже ни в чём не уверен. Пятеро пропавших мальчишек. Пять адресов. Две опечатанные квартиры и три таких, что лучше бы… тоже…       Стоило ему, всё более накручивающему себя, подняться к последней комнате, записанной в деле Ли Чжо, как оттуда донёсся крик и из дверей вывалился крупный мужчина. Сяо Чжань немедленно бросился помочь, но, и за пару шагов ощутив сильный запах перегара, замер на месте.       — Да я… да они все… воо где будут! — Неловко возясь на полу клетушки — дом оказался общежитием, с разделением по три комнаты на блок — мужчина периодически отрывал руку от поверхности и потрясал ей в воздухе, грозя неизвестно чему. Сяо Чжань подавил в себе желание сделать шаг назад, развернуться и вовсе сбежать отсюда. Нет. Он здесь по делу.       Обойдя человека, он приблизился к нужной комнате и постучал. Дверь мгновенно распахнулась, окатив его потоком тёплого воздуха, от которого хотелось согнуться и проблеваться: курево, перегар и какой-то химический запах — наркота? Женщина в замусоленном розовом халате, с опухшим лицом и неопрятными колтунами на голове уставилась на него мутными глазами:       — Здравствуйте, — кашлянул Сяо Чжань, стараясь не морщиться. — Здесь живёт Ли Мэй?       — Ну, я буду, — невнятно пробормотала та, покачиваясь и повисая на двери. — Чё надо?       — Я хотел узнать, ваш сын, Ли Чжо, не появлялся сего…       — Эта скотина неблагодарная! — Взревела женщина, и, видимо, от возмущения с новыми силами оторвалась от ободранной двери: — Бросил мать, живёт на всём готовеньком, так ещё и что-то требовать смеет! Пусть только появится вновь, я ему покажу, что значит мать оскорблять!       — Он что-то сделал? — С «сочувствием» поинтересовался Сяо Чжань, до побелевших костяшек сжимая пальцы на поясной сумке.       И, старательно дыша, уже не обращая внимания на разлитую в помещении вонь, выслушал путанную историю о том, как сын посмел прийти сюда, да ещё приведя с собой выводок друзей, как они перевернули вверх дном весь дом, а потом унесли с собой всю остававшуюся в доме выпивку. Судя по состоянию женщины, оставалось там немного.       Поняв, что ничего большего не добьётся, он повернулся и вышел, чеканя шаг. Остановился рядом с затихшим мужиком — «мой попытался их остановить, даже врезал одному так, что только нос хрустнул!» — и резко подопнул его под зад.       — Да я ща! — Немедленно завозился тот, и Сяо Чжань склонился над его лицом.       — Ты. Ща, — согласился он. — Скажешь мне, где тут обычно тусуются компашки, вроде тебя, твоих друзей или подростков.       — Ты кто ваще, чтоб я…       — Мне достать удостоверение? — Холодно улыбнулся Сяо Чжань, брезгливо вытирая ногу о чужое плечо.       — Н-не ндо, — тот постарался отодвинуться и быстро заморгал. — На «Стрелке» собираемся, там до мгаза нед-леко, да и пошпынять всегда можно…       Сяо Чжань кивнул, ещё раз оскалил зубы и сбежал по ступеням вниз. Предчувствие катастрофы накрыло уже у подъезда, и его резко вывернуло на газон утренним кофе. Желудок, в котором за последние пару дней больше ничего и не было, обиженно вспыхивает болью, а Сяо Чжань, вытерев губы салфеткой, поднимается с колен и мрачно смотрит в небо.       Ибо. Пожалуйста. Пусть будет жив.       «Стрелкой» оказалась заброшенная стройка, самим своим видом внушающая безнадёжность. Два этажа тоски, три подъезда безнадёжности и полквартала пьяниц.       Проскользнув в щель между бетонными заборами, он, даже не отряхивая колен, быстрым бегом направился к ближайшему проёму, уже не обращая внимания на ругань застрявшего смотрителя, который присоединился к нему только сейчас — и Сяо Чжань совершенно не желал знать, где тот пропадал до этого.       Только бы жив, только бы в порядке, только бы, только бы, только бы…       Первый этаж — пусто. Бутылки, мусор, сваленные шмотки… граффити… скелет собаки… Сердце колотится уже где-то в горле.       Косая лестница, заваленная окурками и запятнанная плевками, помётом, тёмными пятнами — кровь? Ибо, Ибо, Ибо.       Второй этаж. К счастью, ещё достаточно светло, и он может разглядеть всё — и не наткнуться на контингент этого района. Только бы жив, жив, жив, ну пожалуйста, я никогда ни о чём не просил богов и больше не буду…       В одном из проёмов мелькают знакомые одежды, и Чжань замирает, глядя в одно из многих отделений стройки: вдоль всей стены тянутся импровизированные матрасы, а на них… К бешеному ритму сердца прибавляется тонкий звон в ушах.       — Ибо! — Сяо Чжань мгновенно срывается с места, перескакивая через наваленный мусор. До лежащих на наваленном старье телам он долетает, не ощущая ничего. Замирает.       Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.       Сглатывает панику, вставшую поперек горла и мешающую вдохнуть. Вдыхает два раза. Выдыхает. И опускается на колени, протягивая руку к острому плечу, с которого опять съехала рубашка.       ПУСТЬ БУДЕТ ЖИВ.       Касается плеча, ощущая тепло, но, не вполне доверяя себе, тянется дальше и обхватывает шею, нащупывает пульс, и от сильных толчков под пальцами его накрывает такой волной облегчения, что темнеет в глазах и окружающая действительность плывёт.       Жив. Здесь и сейчас — жив.       Уткнувшись носом в плечо, он судорожно тянет родной запах, пробивающийся даже сквозь вонь этой клоаки, дышит им пару секунд, но, слыша шаркающие шаги по лестнице, резко выпрямляется и сжимает зубы. Жив-то жив, но… Сяо Чжань окидывает взглядом остальные тела — если бы мир не сузился так до одного человека, он бы и раньше обратил внимание, что да, дышат. Вокруг куча бутылок, и он машинально тянет руку Ибо чуть на себя, отодвигая подальше от битого стекла. Живы, но…       Опьянение? Отравление? Трип?       Сяо Чжань наклонился и, унимая дрожь в пальцах, мягко обхватил лицо рукой, оттянул веко, проверяя зрачок. Ибо недовольно застонал, дёрнулся, пытаясь уйти от прикосновения, и мужчина, аккуратно уложив подростка обратно, подскочил с места, помогая дядюшке Су оглядеть остальных и перевернуть всех на бок, одновременно вытаскивая телефон из брюк. Забавно — впервые вызывает скорую он…       Всё время, пока они ждут врачей, Сяо Чжань проверяет пульс и дыхание детей.       Дышат все, но по-разному, и больше всего он начинает тревожиться за Ли Чжо — если от остальных отчётливо несёт алкоголем, то о причине его синеватой бледности и сужения зрачков Сяо Чжаню думать страшно.       Глупые дети, что вы натворили с собой?       — Он тоже умер? — Это первое, что спрашивает его Ван Ибо, когда на следующий день Сяо Чжань входит в его палату. К счастью, их всех положили раздельно, но не в пустые палаты — и Сяо Чжань может не переживать о том, что они сгенерируют очередную дикую идею или натворят что-то из-за отсутствия пригляда.       К этому вопросу он всё равно оказывается не готов, хотя и проговорил в лифте, глядя на собственное всклоченное отражение, почти десяток вариантов возможного ответа.       Он устало смотрит на бледного, в окружении проводков и медицинских приборов Ибо и молча кивает, садясь на стоящий у постели стул.       — Это я виноват, — говорит Ибо. У него даже не дрожит голос, и Сяо Чжань лишь смотрит в ответ. — И тогда, и… сейчас. После Нуо… мы… они с Чжо… я влез, понимаешь? Они сперва многое хотели, но когда Чжо-Чжо начал поступать… начал со мной над всеми издеваться, они ссорились постоянно. И она… была против, а с ним многие хотели встречаться… и у неё же никого… И она вот так. Я не думал, что она была в твоём плане, но мне хотелось, чтобы… не моя вина. И то, что я сказал тебе… я ошибся в себе. Ты… если бы не ты… я бы ещё раньше, когда мать закрыли. Того.       Ибо выдыхает, садится, склоняя голову и обхватывая колени.       Сяо Чжань молчит, понимая, что нет, не всё; сжимает пальцы под длинными рукавами худи, пытаясь побороть желание потянуться и обнять. Не сейчас. Нельзя.       — Я заставил того парня вздёрнуться. Но мне не жаль, он травил всех. Но потом, когда начали травить мы… я не сразу понял, гэ. Я же… я же… — он истерически почти смеётся и зажимает себе рот широкой ладонью. Дальше — почти шепчет: — Я же установил правила, чтобы всё честно, правильно. И мелких трогать нельзя, и надо помогать им, но вместо этого они только «налоги» сбирали… почему, гэ?       У него перехватывает-таки дыхание, когда Ибо, с красными глазами, слипающимися от влаги в стрелки ресницами смотрит прямо в глаза.       — Ибо, — начинает он и слышит, как хрипнет голос. Откашливается, подаётся чуть вперёд и — да, берёт за руку. Сжимает. — Каждый делает выбор сам. Если ты сейчас мне скажешь идти и грабить главврача на чипсы и яблоки, я же не пойду?       Рука в его ладонях слегка вздрагивает и сжимается, но он продолжает смотреть прямо.       — Гэ жалко мне чипсов? — Всё же проскальзывает в нём прежнее, гремлинское, и Сяо Чжаню хочется кричать, но уже от счастья. Хочется сказать, что для диди он скупит все чипсы и оберёт все сады, но у подростка вновь исчезает из глаз улыбка и он занавешивается волосами: — Но тебя-то я бы не бил за непослушание.       — Не помню и у Ли Чжо лишних фингалов, — всё же говорит Чжань и сжимает зубы, когда Ибо отстраняется, вскидывается.       — И что? Если бы не я, он бы… не поссорился с а-Нуо, она осталась бы жива, он бы не пошёл на «Стрелку», он бы не принял эту хуйню!       Ибо окончательно теряет осмысление в глазах, отталкивает руки, и Сяо Чжань подскакивает с места, сгребает его в объятия и держит, пока того колотит. Он бьётся в его руках, бьёт его по плечам и груди, рычит, но спустя несколько минут борьбы оседает, всхлипывает жалобно и вцепляется в плечи сам. Тычется мокрым носом в шею и плачет. Громко, навзрыд — так, как и должны плакать люди, когда им больно.       Плакать, а не молчать, не проводить лезвием по венам, не накидывать петлю на шею. Плакать — и идти дальше. Сяо Чжань сжимает губы, чтобы не выдать всхлип самому — сейчас и здесь именно он взрослый, и бросает взгляд в окно. Кусочек видимого неба светлый, голубой, весенний.       Он надеется, что пустота Ибо тоже напитается чем-то светлым.       А потом принимается еле слышно напевать песню, которую в своё время пела ему мать, и с облегчением чувствует, как утихает истерика. Когда Ибо делает первую неловкую попытку отстраниться, он не отпускает и тихо шепчет обо всём: о том, что диди совершенно точно нужен ему, этому миру, а, главное, матери, которая точно так же скучает по сыну. О том, что всё возможно, пока человек жив. О том, как красиво солнце и что скоро начнут распускаться первые цветы и запорхают бабочки…       На этом моменте Ибо отстраняется и по-звериному как-то дёргает плечом.       У Сяо Чжаня от этого жеста душа снова сбегает куда-то в пятки. Ибо…       — Знаешь, как я всю эту мелочь опасаюсь? — Бурчит Ибо, отводя взгляд и рукавом вытирает нос. Такой ребёнок… Дыхание приходит в норму, но Ван Ибо снова его сбивает, когда хватает его за руку и пронзительно заглядывает в глаза:       — А маму… правда выпустят?       Сяо Чжань крепко сжимает чужое запястье и кивает, улыбаясь:       — Мы добьёмся.       Тот несмело улыбается и, нервно теребя его за рукав, жмурится, облизывая искусанные припухшие губы, и выдыхает:       — Спросишь то… ещё раз?       Сяо Чжань замирает, и:       — Хочешь, научу, что можно сделать с болью?       Ван Ибо вздрагивает, на мгновение сжимает руки крепче, но вновь кивает, и Сяо Чжань широко улыбается ему, пытаясь скрыть за сиянием улыбки влажный блеск глаз.       Наверное, случись с ним Ван Ибо в другое время и в другом месте… встреться они иначе, у них могло бы что-то выйти. А может, они бы никогда и не встретились — иначе. Но пока он хочет жить, Сяо Чжань точно ни о чём не жалеет.       Разве что о том, что так и не поцеловал эти губы.