If I could tell her

Дискотека. Очередная попса из динамиков. Обычные танцы, обычные песни. Обычные лучи неоновых ламп, непонятно куда направленные. Обычные парочки, каждый медляк одни и те же. Даже пунш обычный. Необычным разве что повод назвать не стыдно. День влюбленных. Самое то, чтоб в любви признаться. — А где тысяча и одна роза? — подкалывает Цзян Чэн. Хуайсану его шутки нравятся обычно, но сейчас врезать хочется за них. Он столько времени на подарок убил! И признание уже выучил от и до! Столько готовился, а он тут шутит еще! Непросто это — взять и признаться. Еще сложнее взять и признаться Вэй Ин. Первая красотка всея универа. Все парни слюни пускают, и ни один еще даже на свиданку не сходил. Розы, если Цзян Чэну верить, по праздникам девать некуда. Записок любовных полные карманы, Хуайсан лично штук десять видел однажды. И не просто так их много настолько. Вэй Ин же только слепой не заметит. Мало того что красавица, красавиц много, знаете ли. А вот Вэй Ин — одна. За словом в карман не лезет. Улыбается так, как звездам Голливуда не снилось. Везде и во всем первая, сравнить с кем-то невозможно. Когда шутит, искорки во взгляде совсем как всплески фейерверка в вечернем небе. Как пузырьки, шипящие в бокале шампанского, как сотни тысяч звезд, летящих за горизонт. Как то, что забыть нереально, сколько ни пробуй. Хуайсан не хочет пробовать. Пока что. Но от этого отказ страшнее только кажется. А она откажет. Точно. Не он первый ухажер, не он последний. Нет у него шансов. — Да перестань ты, — Цзян Чэн наливает еще пунша. — Если у тебя шансов нет, остальным вообще думать нечего, — хлопает по плечу по-братски. — Ты ж ее друг. А остальные все хрен разберешь откуда. — И? — руки дрожат. — Это меняет что-то?! — Хорош панику разводить! –ставит стакан с громким стуком на стол. — Где ее носит, а? Как всегда, что ли? — И ничего не как всегда! — глаза Хуайсана прикрывает чья-то ладошка. Прохладная, только с улицы. — Я тебя в жизни ни с кем не спутаю, горе ты мое луковое, — ругается рядом Цзян Чэн. — Убери руки, будь человеком? — И тебе привет, Не-сюн, — ладошка исчезает, блеснув золотым циферблатом часов. И треплет ему волосы. — Вэй-цзе, я зачем их уложить полдня пытался? — нет, он посмеяться просто хочет. Подумаешь, волосы, ерунда. — Не знаю я, зачем ты пытался, — сто процентов она сейчас улыбается у него за спиной. — Посмотри, мне платье идет? И так уже понятно, что идет, причем вполне себе. Но Хуайсан смотрит. Смотрит и глаз не может оторвать. Синее платье. Не в пол, но длинное. И струящееся. И волосы на плечах красиво лежат. Темные, волнистые немного. Как будто греческая богиня. Или муза. Та самая муза, которую он рисовать очень любит. И не только рисовать. Попробуй тут о своих чувствах расскажи! Невозможно же! Она же такая…такая…не просто красивая. Не просто незабываемая. Нельзя ее теми словами описывать, на которых люди говорят.Не получится. Целый мир. Вселенная. Звезда. Небосвод. — Не-сюн, ты чего молчишь? Всё-таки не идет? — Идет! — никак иначе! — Прекрасней некуда, Вэй-цзе! — Тогда пойдем, — она берет его за руку. Хуайсан забывает, как делать вдох. — Сейчас вальс будет. Вальс. Романтический вальс. Включат Бетховена какого-нибудь, а он ей со страху все ноги отдавит! Или еще чего похуже! Но надо сдерживать волнение. Надо спокойно и галантно за руку взять, на талию ладонь положить. Он джентльмен все-таки здесь. Мужчина. Нельзя робеть перед дамой! Бетховен играет. Парочки танцуют восторженно. А он не может от Вэй Ин глаз оторвать. Язык не отнялся, нет. Говорить не сложнее, чем до этого было. Вот только до этого уже так сложно было, что сравнить не получится ни с чем. Страшно же вот так, лицом к лицу, да еще под Бетховена! «Ага. Плохому танцору все на свете мешает» — внутренний голос очень на Цзян Чэна похож. Сам бы вот попробовал! Хуайсан и вправду не раз пытался решиться, но не одно, так другое все время. Не согласится. Будь он трижды проклят, она не согласится! — О чем задумался? — Вэй Ин в глаза прямо смотрит, не отрываясь. С улыбкой. Надо хотя бы начать. А то никогда не закончит. — Вэй-цзе… — с заминкой. — Хотел…сказать тебе… — сжимает ее руку слишком сильно. И ладони уже все мокрые от пота. Она же заметила! Наверняка все поняла уже и приличный отказ придумать пытается! Но надо до конца держаться, любую правду мужественно-стойко вынести! Как брат сделал бы. Или Цзян Чэн. Наверное. — Что? — недоуменно хлопает ресницами. Длинными, чуть-чуть всего подкрашенными. И без туши красивые потому что. — М, Не-сюн? Еле сил хватает ноги переставлять. Мелодия закончится вот-вот, минуты полторы еще. Собрать бы себя и признаться, пока не закончится танец. Пока не закончится танец. — Тут…дело такое…я… — пару слов еще! Немного же! — Вэй-цзе… Вэй Ин. Я хочу быть с тобой. Но получается только выдохнуть судорожно. Ну так близко же! Четыре слова сказать не может! Как вот скажешь?!.. — Что-то не так? — обеспокоенно. — Кто-то что-то в пунш подлил? — А? Н-нет! — Просто…я…как же… — лица так близко! К щекам мигом кровь приливает зачем-то! Ну почему, за что, за какие грехи?! Сейчас. Лезет одной рукой в карман пиджака за коробкой. Маленькая такая, узкая, но тяжёлой кажется, будто камень. Вэй Ин за каждым его движением следит пристально. Не надо, пожалуйста, ну прошу тебя!.. — Вэй-цзе, я… Бетховен кончается. Хуайсана хватает только на то, чтоб пихнуть ей в руки коробку, не разобравшись, ляпнуть скороговоркой «Этотебесднемвлюбленных!» и… И сбежать. Тряпка он, а не парень! Куда ему встречаться с кем-то, двух слов связать не может! Какие там музы в синих платьях и с длинными ресницами, нужен он им больно вот такой! Расскажешь кому — засмеют. Взрослый парень уже, а девочки как огня боится. Вот и нечего вроде бояться, не убьет никто. Но лучше б убивали. Так хотя бы раз — и все, и не надо разборок потом. И не представишь уже, что возьмет она твою коробочку, откроет, посмотрит на подарок с запиской внимательно… И выбросит. Или передарит кому-нибудь. А сама пойдет танцевать с Лань Ванцзи каким-нибудь, чтоб им провалиться всем! Главное чтоб Хуайсан первым провалился, потому что стыдно донельзя. Как он теперь будет Вэй Ин в глаза смотреть? Как будет с ней спокойно разговаривать, если сделать вид, что не было ничего, не получится? Пошло оно все лесом. Вздумал тоже, в любви признаваться с чего-то вдруг. Куда там!.. — Не-сюн, — узкая ладонь сзади ложится на плечо. — Хуайсан. — М? — только не сейчас! Не надо утешать, дай уйти спокойно! Не надо тебе знать, сколько бутылок он этим вечером выпьет. И сколько подушек слезами зальет. — Повернись, — мягко. Ласково. Нельзя не повернуться. Вэй Ин смотрит воодушевленно как-то. Не успевает Хуайсан заметить ничего больше. — Спасибо за веер, — его целуют в губы. Атомные бомбы взрываются тише. А сердце бьется раз пятьсот в минуту точно. — Я не против, — отстранившись, тихо шепчет. — Если скажу, что ты мне нравишься, ты поверишь? Не поверил бы разве что от счастья, душу переполняющего. — Да, — теперь целует он сам. Быстро, но нежно. — Стихи понравились? — Очень. На веере часа три выводил по иероглифу кисточкой. Не зря старался, чтоб с узором из незабудок и васильков один-в-один сочеталось все. Красиво вышло. На самом деле. — Тебя тоже с днем влюбленных, Хуайсан.

Согреют сердце

Лучше роз незабудки.

Тихие слова.