Железная леди

      Она мне нравилась, даже очень. Когда первый раз её шоколадные волосы попались мне на глаза, я подумала, что она та ещё стерва. Почему? Да просто почему бы и нет, лицо у неё было таким — смуглая, с аккуратными глазками черного цвета, мягким изгибом бровей, круглым носиком и торчащими ушками. Аня была совсем нестандартной внешности, потому что на холодном севере её тёплая и даже пряная красота казалась мне такой яркой, а в симбиозе со стальным характером это был настоящий фейерверк со вкусом горячего шоколада, перца чили и едва ощутимого аромата миндаля.       Я ещё никогда не видела, чтобы кто-то был настолько серьёзен, собран, и не дрогнув голосом говорил «нет», уходя так быстро по своим делам, что казалось, будто она ненавидела человека, с которым только что говорила. Да и слухи ходили… куда же без них — маленький университет. Или она большая.       Все говорили, что, если надо, она съест кого угодно, потому что цель обязательно оправдывает средства, и я жадно не любила её потому, что ничего другого не оставалось. Сейчас мне уже кажется, что это была какая-то обида на то, какой сильной и целеустремлённой она была, сколько амбиций помещалось в её крохотной головке, сложно представить. И я как будто сама хотела такого же оглушительного успеха, с которым она, казалось бы, родилась, и страстно ненавидела любое упоминание этого человека, желая ей всего самого хорошего, но не у меня на глазах. — Наша богиня войны идёт, — одногруппник закатывает глаза, указывая на дверь, в которой появилась Анна, окидывая аудиторию взглядом.       Фыркаю. Мне то что? Ну пришла и пришла, ей постоянно что-то надо, потому что университету не хватает активистов, и наверно, в тот раз я записалась, да, я подняла руку, когда она просила, не хочет ли кто присоединиться, для того чтобы просто самой себе доказать, что я не такая страшная вредина, какой я уже самой себе казалась, ненавидя этого человека просто за что-то. Записалась, чтобы показать ей в какой-то степени, что не она одна такая серьёзная и крутая, и даже первокурсница может быть собранной и сосредоточенной. Разве нет?       Я таскалась за ней везде, делая самый непринуждённый вид. Будто мне всё так легко и просто, даже несмотря на то, что я ложилась в час или два ночи, прописывая сценарий до полуночи или вырезая и крася реквизит, чтобы на её утренний вопрос «Как дела? Не выспалась наверно» небрежно хмыкнуть, и покачать головой, мол «да что ты. Может тебе и сложно, мне нисколечки». А внутри я всё ещё не признавала, что она лучше, хотя все было очевидно.       Когда случился какой-то невероятный форс-мажор, всё сломалось и полетело в последний момент она на удивление просто и быстро, как нечего делать, все решила. Сказала, откуда принести проводов, кого позвать, где найти и что сделать. Раздала указания , оттараторила все за одну минуту, и задержка составила всего три минуты, хотя, когда у меня в руках не включился микрофон я начала паниковать.       Интересно она хотя бы чуть-чуть внутри, хотя бы на долю секунды, дрогнула? Было ли это внезапно щемящее чувство в груди, от которого хочется сесть на пол и закрыть глаза и уши, и ждать, пока само всё кончится? Наверно нет. Стоя за кулисами и глядя, как она раздаёт указания я могла, не запнувшись сказать, что нет, потому что она даже губы не закусила, ни-че-го.       Аня теперь мой начальник, а она вообще-то прекрасно выполняла свою работу — была прекрасным руководителем, всё держала в руках, знала всё про каждого своего подопечного, даже про меня. Поразила, спросив однажды, как идут мои экзамены и не нужна ли мне помощь, когда я вдруг просто тяжело вздохнула, опускаясь на диван.       Своего удивления сдержать не удалось — лицо вытянулось, фыркнуло, а потом улыбнулось. Откуда она знает? Это можно знать только если интересовался, она интересовалась? Зачем? Увидев мою смущение и улыбку она только посмеялась, вдруг так мило и красиво улыбаясь, сужая черные глазки, что её лопоухая голова превратилась в маленькое и дружелюбное солнышко. Это моя начальница? Это она, снова возвращаясь к делам, уточнила напоследок, что если что, то я всегда могу спросить помощи? Мне это было так странно — мне семнадцать, ей двадцать пять, я первокурсница, она выпускница магистратуры, зачем ей это, откуда она могла бы знать обо мне и вообще задумываться, но потом это стало так привычно, что я даже не мыслила дня без её обязательного вопроса о самом насущном и волнующем. Она будто знала когда нужно спросить про учёбу, когда про отношения в группе, когда про настроение, это было так удивительно и интересно, что я невольно начала хотеть быть на неё похожей.       Поняла я это, когда поймала себя на маниакальной слежке, чтобы выделить какие-то черты и запомнить их — она не носила ничего громоздкого, ляписного и вычурного, всегда была аккуратной и собранной, план на день у неё был расписан по минуткам, даже не потому что там была тонна и ещё пару грамм в довесок дел, а просто потому что она была такой сама по себе, и ещё! Она никогда не нервничала! Ни разу я не заметила, чтобы она дернула ногой под столом, потеребила что-то, нервно запнулась, заикнулась или что-то такое. Железная леди, такая непробиваемая и… милая?       Да, со временем в ней начало появляться что-то такое неуловимо очаровательное, что непременно влюбляет тебя в неё. То ли дело в её внимательности, то ли в идеальности, я не знаю, но в какой-то момент, когда кто-то при мне снова назвал её «стальной женщиной», мне стало так обидно. Она не из холодного металла, она просто сильная. Сильнее каждого из окружающих, но внутри это был самый ароматный персик на свете, самый мягкий пух, потому что невозможно быть такой хорошей, если у тебя внутри камень или металл.       Наша «железная леди» на самом деле была самым дружелюбный солнцем на свете, если бы она не была такой, я бы, наверно, так и сидела всю жизнь за партой, молча в тряпочку, просто потому что моё мнение могли не послушать, осудить или не заметить. Как истинный лидер она слушала всех. И господи! Если бы у меня было столько сил, сколько умещалось в этой тонкой фигурке. Однажды я просто встретилась с ней в магазине под вечер и увидела самой утомлённое лицо на свете — таких кругов под глазами я не видела никогда, её угольно-черные горящие глаза в тот момент были не такими как всегда — роковая красотка, сахарная мамочка всея факультета вдруг стала домашней уставшей девочкой с ненакрашенными черными глазищами, парой розовых прыщиков и тёплой шапочке. Улыбнулась мне и помахала рукой.       Все встало на свои места в один прекрасный вечер, когда после какого-то очередного мероприятия все пошли на банкет, пили, веселились, это была студенческая тусовка в прямом понимании этого слова — дорожка шотов, кальян, караоке и танцы. И когда воздух пропах табачным сладким дымом, дурманящим голову напрочь, когда на столе остались только пустые стаканы, прилипавшие сладким ободком из-за разлитого коктейля к его стеклянной поверхности, а в помещении было уже так жарко, что лица у всех блестели как будто смазанные маслом, я вышла на веранду. Там многие курили, но я хотела просто протрезветь, вдохнув отрезвляющий воздух холодной мартовской ночи, когда на улице всё ещё идёт снег, но холодный северный ветер уже не дует, мотая горестные думы в горячих и усталых головах людей как бельё на верёвке.       Делаю глубокий вдох, закрываю глаза, и, потягиваясь, стою, высунув нос под снежную стену, чувствуя, как на разгорячённых щеках, носу и лбу таят снежинки, стекая щекочущими капельками за шиворот. — Замерзнешь.       Поворачиваюсь на голос, заставивший меня так быстро снова вернуться на веранду какой-то захудалой кальянной на окраине города с самыми низкими расценками, которые студенты могли себе позволить за неделю до стипендии.       Это она. Совсем не такая, какая обычно. В своей кожаной юбочке, открывающей длинные ноги в чёрных капроновых колготках полностью, в туфельках, с накинутым на плечи пуховиком и шарфом, так изящно придерживаемом кончиками пальцев скрещенных на груди рук. Я и не замечала, какая она тоненькая. Всегда была такой несгибаемой, сильной и неумолимой, а сейчас стоит на улице, сжимаясь от мороза, прислонившись спиной к перилам. — Жарко. — Пожимаю плечами я, тяжело и глубоко дыша, чтобы отдышаться, и подхожу к ней, пока она следит за мной, провожая глазами. — Если ты курить, то не стесняйся, — поведя плечами, улыбается, поправляя куртку. — Да нет, я подышать просто. — Прислоняюсь спиной к перилле рядом, глядя с ней в одну сторону — на какой-то захудалый парк, который за зиму стал больше похож на кладбище черных стволов, уныло торчащих из снега. — Как отдыхается, хорошо? — ага, — пинаю ногой снег, которым, как глазурью покрыт пол. Рисую какие-то каракули, сбивая его в некрасивую кучку. Перед ней же только тонкая и аккуратная линия следов от туфлей на каблучке, в которых она и была. — А тебе? — Тоже, — улыбается, — не холодно? — поднимает на меня лицо, окидывая взглядом, я стараюсь сделать совершенно озорной вид, чтобы она ни в коем случае не подумала, что я вообще могу испытывать холод, ведь я так хотела быть как она — сильной, неприкасаемой и великолепной.       А Аня только спокойно сняла с себя толстый и пушистый шарф, роняя с плечей куртку, которую я подхватываю, оставляя её на ней, и жду, терплю то, как она натягивает на меня свой шарф и шапку, которую тут же достала из рукава, такую дурацкую с помпоном, розовую, надвигая почти до глаз, тут же поправляя так, чтобы я не выглядела совсем уж глупо. — Спасибо, мам. — Смеётся, улыбаясь. И как же она интересно улыбается, не как все — её растянувшиеся в улыбку губы поднимаются почти до носа, а круглый носик и щёки розовеют, что выглядит просто космически на её смуглой коже, пока она смотрит на тебя из-под полуприкрытых глаз. — Могу и варежки дать. — Возвращается на место, забирая у меня свою куртку и накидывая её на плечи. — Все нормально? — После долгого молчания спрашиваю я.       Я вообще-то могла бы с этого начать, потому что ещё только когда я увидела её тут, поняла, что что-то не так. Никогда она не стояла так задумчиво, упав с головой в свои мысли. Нет, она очень часто была сосредоточена, собрана и вдумчива, но сейчас это были видимо какие-то тоскливые мысли, которые она не могла отпустить настолько сильно, что даже ушла с праздника, чтобы остаться с ними наедине, потому что такой незваный гость как тоска в глазах совсем не нужны были тем, кто пришёл просто оттянуться.       Угукает, не поворачиваясь. Молчит, а потом вдруг говорит, потому что она не бука и не чванная девица, не стерва, а просто ответственный человек. — Грустновато просто как-то. Это было последнее моё мероприятие. — Пожимает плечами. — Придётся уйти с поста организатора, да и из университета тоже… вечно за партой не просидеть, так? — Смотрит на меня только для того, чтобы я согласилась.       А я и правда не могу сделать ничего другого, однажды всё кончается, даже, казалось бы, такая вечная история, как университетские беды. И кому как ни ей это знать. Жалко. Я долго даже не задумывалась, что вообще происходит кругом, потому что не просто это было не нужно, я ходила в своё удовольствие, участвовала во всём подряд, это было просто развлечение, которое мне приносило несравненное удовольствие. Может даже из-за неё. И я даже не думала, что тот мир, в который я уже влилась на сто процентов переломится в этом июне, потому что его главное действующее лицо, его дирижёр, дрессировщик и мать уйдёт с поста. — Я буду скучать. — Киваю, соглашаясь.       И только через секунду вижу, какую это реакцию у неё вызвало — умилена и тронута, улыбается, и уже не такой тоскливый черный замыленный взгляд, эти глаза с давно знакомой мне чертовщиной снова на миг стали прежними. — Удивительно! — Почему? — усмехаюсь. — Я думала, что не нравлюсь тебе. — Пожимает плечами, хотя по её лицу я понимаю, что она не высказывает догадки, а утверждает факт, который её не очень-то и волновал, просто существовал, как и многие другие. Удивительная девица! Не стремится всем нравиться, хотя в итоге это так и получается. Наверно в этом секрет? Не знаю. — Почему? — смотрит на меня, закрывая глаза, и я не выдерживаю. — Ну ладно, да. Когда-то так и было. когда-то. — Я знаю. Если бы ты знала, как ты на меня смотрела первый месяц, бррр, — пожимает плечами, ёжась, и смеётся. — Да ты что! — смеюсь, — И когда же всё изменилось? Сегодня? — Да. — Не могу ничего сказать от возмущения, хватая ртом воздух, и только смотрю на неё, а оттуда смех, громкий и весёлый. — Да ладно, раньше, конечно, чего ты… — снова встаёт, как стояла. — Если бы у тебя не было такого лица, как будто тебе говна на лопате понюхать дали, я бы тебя наверно и не запомнила бы. Все девочки тут такие… умилённые. Романтика, все дела. Одна ты, как сыч. — Спасибо! — Да не за что… — Давит ногой снег. — Останешься активисткой, или только ради меня всё это затеяла?       Краснею. Как она всё так вычислила. Почему опять всё знает про своего активиста? Понимает, что я делала всё на зло, только непонятно кому, видимо себе, работая на этом гневном топливе, как ракета, так, что теперь моё мнение интересно не только ей, но и ещё определённой массе людей. — А вот вы мне скажите, госпожа большая шишка, вы хоть иногда не на работе, или это уже патология? — Внутри я прекрасно понимала, что она сейчас заботится о том, чтобы я осталась в рядах весёлых и активных, чтобы продолжать поддерживать факультет на должном уровне, но мне так не хотелось сейчас говорить с ней о работе. На работе она у меня всегда спрашивала что-то не рабочее, потому что работу она контролировала полностью, от и до, а сейчас она уже считай прощается с постом, поэтому и хочет сделать напоследок как можно больше, не догадываясь, что уже вписана в историю университета навсегда. — Второе. — Ужас. — Согласна, кошмар.       Молчим, потому что самая насущная тема теперь табу. — Увидимся ещё? — Я думаю, нет. У меня теперь диплом, в универе не появлюсь, а мероприятий больше нет, если только в штабе, но там тоже мало я думаю, в конце месяца будут менять весь состав. — Жаль, — качаю головой.       Поворачивается на меня, роняя голову набок, пока я натягиваю шапку на уши, потому что у неё маленькая головка и шапка не лезет на меня, уползая куда-то вверх, и она смеётся, глядя на меня. — Ну… кто знает, где ещё встретимся. — Пожимает плечами.       Снег падает большими хлопьями. Наверно последний в этом году, потому что на земле уже грязная каша, которая сжирает красивые и изящные снежинки в один миг. Она поводит плечами снова, натягивая куртку повыше. — Правда будешь скучать? — Типа того. — Соглашаюсь, наверно первый раз так умилённо и робко, опускаю глядя в пол, шаркая снова ногой, передо мной уже нет снега, и я просто притаптываю грязную жижу, хлюпая ей.       Чувствую прикосновение к щеке и, дёрнувшись, поднимаю взгляд, не решаясь на неё посмотреть, потому что это не рука, не голова, не нога даже, а губы! Она так мягко и уверенно чмокнула меня, что я, к несчастью, не успела насладиться этим полностью.       И, оставив мне куртку, ушла снова в зал. Когда я вернулась она уже оттягивалась по полной, как в последний раз, пила шоты один за другим, трясла волосами, танцевала с кем-то с непозволительной близостью, и если бы раньше я дико смутилась этим или осуждающе пассивно-агрессивно фыркнула, то сейчас я на неё просто смотрела, радуясь тому, что хотя бы один человек на этом мероприятии делает все искренне, без задней мысли, не расчитывая напиться или напоить кого-то, чтобы уехать потом домой с кем-то, а просто чтобы запомнить этот вечер и быть самым счастливым человеком в этот день.       Я уехала раньше, чем закончилась бронь, оставляя всех. Когда я подошла прощаться и к ней, то она была уже до смерти пьяная, потная и запыхавшаяся, поэтому короткие объятия, которые я по девчачьей привычке дала и ей, сопровождались быстрым и уверенным шёпотом и касанием губами щеки, только не таким быстрым как в прошлый раз, а пьяным, жадным и долговатым… — Отличная работа, активист. Спасибо за год службы. Люблю. Утром первым делом я зашла в беседу, где должны были быть фотографии и типичные «гуляночные» вопросы, а-ля, не болит ли голова и не сушит ли случайно никого. Но там висело только одно сообщение на которое не ответил никто, сохраняя понимающее, негодующее и печальное молчание.

«Анюта ночью разбилась в такси. ДТП на перекрёстке Петра великого и Мичурина. Не работал светофор.»

      Вот так она и осталась навсегда на своем посту. Навсегда моим боссом. Навсегда молодой и весёлой.