Тот самый день

Хесус ощущает себя как тот мальчик из фильма про волшебство, его с самого утра заваливают письмами: бумажными, электронными, всякими. Уже девать некуда эти сердечки из розовой и красной бумаги. Огромный букет нежно-фиолетового цвета он принял от курьера с лицом лица, но принял всё-таки без вопросов, пялился как идиот на исписанную открытку. — Столько написал, дурак, а подписать забыл. — ворчит, но улыбается, прикрывая улыбку этой самой открыткой, и вдыхает запах роз, который пропитал всю квартиру. А вот когда ему в дверной проём пытаются пропихнуть огромного мягкого кота, он начинает орать, чтобы его несли нахуй туда, откуда взяли, но курьеру было явно похуй, поэтому, когда Хеса погребает под собой огромная игрушка, тот просто уходит. Хесус злится недолго, только пока тащит его в спальню, но, когда устраивается на нём и немного отдыхает, начинает смеяться. Куда девать этот пылесборник совершенно неясно, но он хотя бы не живой, а то с него станется. Ещё с десяток различных букетов поменьше приходят чуть ли не каждый час, и с каждым письмо на целую страницу, написанным от руки ужасным почерком, Хес из всего разбирает только «люблю» и имя отправителя, которое наконец тот не забыл написать. Хесус обходит квартиру, которая превращается в оранжерею, и расклеивает валентинки по стенам для атмосферы, да и девать их всё равно некуда, не выбрасывать же. Потом, идя за чем-нибудь на кухню, он разглядывает бесконечные признания в любви на бумаге, хорошее настроение не отпускает до самого вечера. Улыбка становится ещё шире, когда в прихожей щёлкает замок, слышится топот и кряхтение. Хес выходит с кухни к нему навстречу, бросая все свои дела. — Пиздец на улице, я еле доехал, а потом ещё и еле дошёл до подъезда. Раз двадцать за метр чуть не наебнулся. — жалуется Братишкин, стряхивая с волос снег прямо на пол. — Красотища же. — Хес хотел дождаться, когда тот разденется, но Вова так улыбается и сверкает красными после холода щеками, что не обнять его невозможно. — Бля, я весь в снегу же, Хес. — Похуй. — Ну ты… Хесус обхватывает его холодные щёки ладонями и прижимается к губам, согревая поцелуем, обнимает за шею и просовывает руку под расстёгнутую куртку, притягивает к себе ближе. Согрев губы, он переходит поцелуями на щеки и лоб. — Хес, мне бы хоть раздеться. Так соскучился? — довольно спрашивает Братишкин, крепко сжимая его плечи. — Это ты соскучился, завалил меня подарками. — А ты мне даже одного не подарил. Хесус иронично изгибает брови, стаскивает с него куртку и тащит за собой на кухню. — Ужин — это клёво, конечно, но игнор целого дня покроет разве что поход в спальню. — заявляет Вова, но улыбка всё равно освещает его лицо, пока он рассматривает непочатую бутылку вина, из пробки которой торчит штопор. — А я попробую. Братишкин усмехается, оборачиваясь к нему. Хес берёт его за руки, смотрит вниз и как-то смущённо улыбается. — Вова… — Хесус теряет все слова и прячет лицо в Вовиных ладонях. — Блять. — Ну ты чего? Просто скажи «с праздником» или «я люблю тебя, Вова». Это не сложно. — Сложно… Ладно. — Лёша поднимает голову и смотрит более уверенно, справляется с накатившим волнением. — Я начну с начала. — Ведёшь себя как влюблённая школьница. Можешь начать с конца. Моего. — разбавляет атмосферу розового напряжения Вова и чмокает его в нос. — Дурачок такой. — Я вообще-то тут серьёзные вещи хочу сказать. — Я слушаю. — Слушай внимательнее. Вова закатывает глаза и закусывает губы, стараясь скрыть улыбку. Хесус вздыхает, сжимает его ладони крепче и подходит чуть ближе. — Четырнадцатое февраля, конечно, полная хуйня, но я так долго думал, как лучше тебе сказать, что в итоге решил, что этот день подходит лучше всего. Мы с тобой давно вместе. — Хес нервничает и постоянно облизывает губы, видя его сосредоточенное лицо, Вова и сам становится серьёзнее. — Я пиздец люблю тебя. И… И я хочу, чтобы ты знал насколько сильно. Насколько это серьёзно. — Хес, ты меня немного пугаешь, ты будто умирать собрался, нахуй. — Ага, хуй тебе. — Я тебя тоже люблю. Хесус отпускает одну его ладонь и лезет в свой карман, замирает на мгновение, собираясь с мыслями. — Я всегда считал, что это фигня, ненужная, бессмысленная, но с тобой всё по-другому. С тобой я хочу быть полностью, со всем, что у меня есть, со всем, что будет. — он вытаскивает из кармана сжатую в кулак ладонь и вкладывает ему в руку коробочку, открывает и заглядывает в ахуевшее лицо, рассматривая глаза огромные словно блюдца. — Я хочу пожениться. Ты выйдешь за меня, Вов? Вова? Братишкин теряет дар речи, хотя и так не отличается красноречием, дрожащими пальцами касается золотистых ободков в бархатном футляре, и поднимает взгляд на Хесуса, застывшего в ожидании ответа. Вова импульсивно подаётся вперёд и прижимается к его губам. — Это да? — уточняет Хес, пока тот не завалил его на диван своим напором. — Это, блять, охуеть какое да! Подожди, а как? Где? Мы же в России ебаной. Ты уже придумал? Куда едем? Когда? — заваливает вопросами Братишкин, примеряет кольцо и разглядывает его в свете люстры, поднимая руку, идеально подошло. — Мы только обручились, а ты уже хочешь свадьбу? Думаешь, это так быстро происходит? — А хули нет? Хочу сразу… Хес… — Да, я знаю. Они прижимаются друг к другу и крепко обнимаются, пытаясь разделить восторг, нереальность происходящего. Хесус всё ещё не верит, что действительно сделал это, что решился, что Вова теперь официально его, только его и ничей больше. Как бы сопливо всё это ни звучало, как бы он ни относился к этому раньше, сейчас это та реальность, в которой он хочет находиться. Ужин они откладывают на потом, полностью сосредоточившись на любви в новом статусе. Хес не может перестать вертеть кольцо на Вовином пальце и целовать его, он так не рад своему, как его. И Вова смеётся счастливо каждый раз, как тот снова залипает на это. И они так любят друг друга, что не могут перестать целоваться, отлипнуть друг от друга, и держат крепко, так, чтобы навсегда запомнить этот день святого Валентина.