scarlet sunset

«Один потеряет — другой обретёт». Парень в очередной раз хмурится, глядя на газетный заголовок десятилетней давности, мнёт пожелтевшую бумагу в раздражении, а потом, испугавшись своего же поступка, начал обратно разглаживать складки. Именно десять лет назад впервые указали хоть какой-то намёк на то, как найти свою родственную душу. Снова нахмуренные брови — так себе намёк, будем честны. Волнистые каштановые волосы пробегают волнами сквозь длинные напряжённые пальцы — Чон Хосок устал думать об этом дерьме каждый чёртов день. Он мечтал о любви, о романтике, о своём соулмейте. Зачем он с бабушкой смотрел столько этих мелодрам, зачем читал романы на ночь, да и повсюду искал эту самую романтику. Ему немного (много) стыдно вспоминать, но на каждое 14-е февраля он мечтал о так называемой стреле Амура, что пронзит его сердце или чужое, что наконец-то к нему подойдёт невероятно обаятельный красавчик и похитит его в блевотно-яркий закат на белом коне. Ещё и день рождения в этот непонятно зачем придуманный праздник. Каждый празднует своё одиночество? Свою любовь с родственной душой? А существуют ли вообще эти соулмейты на самом деле? Может это всё один огромный и совершенно несмешной розыгрыш Вселенной. А после этого заголовка стало ещё сложнее. Загадка, на которую никто не может дать ответ, никто. Информации слишком мало. Это происходит в 20 лет, что немного странно, но не как факт того, что абсолютно все 20-летние и старше молчали. Совершенно никто не говорил о том, что произошло, как они встретили того самого или не встретили… Незнание, эти метания убивали, а что ещё хуже, Хосоку уже 19. И он не чувствует ни капли магии в воздухе, ни приближения любви, ничего. Только крепчает чувство полного разочарования в себе и в жизни. Нет, как уверенно шагающий по миру юноша он любил свою жизнь, но она казалась неполной, пустой и малозначимой. Хотя нет, кое-что всё же изменилось и добавилось к странностям. Его стал мучать один и тот же кошмар, в котором он слепнет. Всё вокруг превращается в чёрное месиво, в пустоту и всепоглощающую тишину. Чон вскакивает каждую ночь в поту, разбрасывая все свои плюшевые игрушки ледяными руками и выкрикивая непонятно кому известное «Юни» полным отчаяния голосом. Это изменение приносило только ещё больше страха, недопонимания, остаточного животного страха. У парня всегда были проблемы со зрением, пакеты-коты уже его не смущали, но ослепнуть. Ни в жизнь, пожалуйста. . Осенний семестр. Очередная скучная пара, на которой веки сами по себе тяжелеют и наполняются свинцом, не оставляя возможности выбраться. Даже внезапные танцы с цветами с подоконников не спасут ситуацию. И Хосок сдаётся. Запах кофейных зёрен от соседа по парте, скрип стульев, на которых сидели ещё их предки, и не менее скрипучий голос преподавателя. Веки ,подрагивая, опустились. Сначала он видит миллион различных картин пейзажей, природы, какие-то кадры прошлого и даже детства, так происходило часто в последние дни, а потом сознание самостоятельно выбирает кадр. Его комната в общежитии, ставшие родными стены, обои в цветочек, портреты поэтов и писателей, а рядом плакат любимой рок-группы и полка игрушечных статуэток, стеллажи книг, матрас и покрывало с щеночками… Хосок невольно улыбается во сне, всё же он хорошо постарался над уютом своего уголка. Неожиданно света в комнате становится всё меньше, гаснет сначала настольная лампа и пропадает его рабочее место, потом лампа у матраса и в темноте тонет он. Внутри зарождается отчаяние, оно щупальцами тянется к горлу, сжимает и будто выворачивает наизнанку. Чон понял, что начинает быстрее и отрывистее дышать, а комната уже почти вся в черноте. И вот последняя лампочка начинает мигать, сначала медленно, а потом всё быстрее и быстрее, глаза начинают болеть и слезиться. На пару мгновений мерцание прекращается и Чон осматривается. Он не в своей комнате. Вокруг множество музыкальных инструментов, на полу разбросаны нотные листы, какие-то блокноты и ручки самых разных цветов, серые стены голые, рабочий стол настолько чистый, будто за него никогда не садились. И Хосок всё понимает и кричит, вздрагивая всем телом, вцепляясь в первое, что попалось под руки и швыряя в незнакомые стены. «Надеюсь, что на моём экзамене вы не будете так громко отвечать, господин Чон.» Вся группа обернулась на вскрик и грохот. Это хотелось увидеть не только художникам и фотографам, что питаются эмоциями. Настоящий страх, смешанный с болью — вот, что отражалось в замерших глазах. Не объясняясь даже своему лучшему другу, Хосок просто встал и вышел из кабинета, на ходу запихивая учебники и тетради в рюкзак, это было на автомате, мысли занимало совсем другое. Скоро он ослепнет, чёрт возьми. И это действительно то, что стоит хорошенько обдумать. Очнулся парень только в общежитии, снимая обувь в коридоре и откидываясь к стене, начиная задыхаться от слёз. Почему он? Почему это дерьмо должно случиться именно с ним? Это риторические вопросы. На которые ему никто в той Вселенной не ответит. Второй раз он приходит в себя на полу, весь помятый, в позе эмбриона, с засохшими слезами на щеках и следами от рукавов на лбу. Будто молился несуществующему Всевышнему. «Один потеряет — другой обретёт». Теперь он понимал смысл этого заголовка слишком хорошо, до чёрных точек перед глазами. Снова захотелось рыдать. Стало и отчётливо понятно, почему люди молчат. Кто-то возможно просто не может, кому-то страшно, больно. А кто-то злорадствует — пусть мучаются. А если бы он знал с самого начала, что бы это изменило? Наверное, многое. Чон закутался в плед, даже не переодеваясь с уличной одежды. Он бы наслаждался каждой секундой, каждой картиной мира вокруг, он бы впитывал это всё, за 19 лет много накопилось бы красоты. А потом… Руки на собственных плечах замирают. Он бы не смог смириться, ни за что. Он бы убил себя раньше, чем наступила бы тьма. И это стало очередным больным открытием, щёки снова стали мокрыми, а глаза защипало. Он никогда ещё не плакал так много. Хотя сейчас он скорее задыхается от всех эмоций и открывшихся истин. Он бы оставил своего соулмейта в темноте? Да, это именно и подразумевает его возможная трусость. Как он мог даже забыть о том, что он не один, по другую сторону жизни его судьбу разделяет ещё один человек. Парень, теперь он абсолютно уверен, что это молодой человек. И сейчас этот парень не видит ни черта. Ничего. Эта ужасающая чернота замерла перед его взором и не даёт жить полной жизнью. Ужасно. И впервые за несколько часов отчаяния и страха проснулось другое, но не менее отчаянное желание. Открыть глаза. Он в буквальном смысле подарит другому возможность видеть, увидеть всю эту красоту впервые. Возможность жить иначе. Это действительно вау, нереально завораживающее чудом чувство. Стало необычайно тепло и слёзы высохли сами собой, на лице отражением тепла неожиданно появилась улыбка. А как широко улыбнётся он, когда поймёт, что теперь мир цветной, что он перед ним, вон он, смотри сколько хочешь, не бойся, не пропадёт! А вот своего соулмейта Хосок уже наверное никогда не увидит. . Юнги всегда себя помнил в темноте. Глаза открылись здоровые, карие, но ничего кроме черноты они не видели. На подобное врачи лишь разводили руками и отводили глаза в сторону. У них не было ни профессионализма, ни объяснения, ни реального осознания, как это можно донести до рыдающей матери. Просто так получилось и с этим ничего нельзя сделать. А Юнги не жаловался. Во-первых, не было абсолютно никакого смысла сетовать на жизнь, ведь ничего не изменить. А во-вторых, у него исключительный слух, как обычный, так и музыкальный. Его миром и его жизнью стала музыка. Темнота нашла свои чернильные выплески на нотных листах, на кривых линиях блокнотов и на таких же чёрных виниловых пластинках. Юнги мог позволить себе такой каприз. Иногда было грустно, что он даже не видел всполохи ярких лучей солнца или серые оттенки, о которых говорили другие в его училище, но эта грусть проходила тут же, когда он слышал игру листвы в кронах деревьев и далёкое, но прекрасное пение птиц. Его окружали звуки, песни, мелодии. И этого было достаточно для ощущения счастья. Но неполного, картина была незаконченной, в ней не хватало красок. И Мин был уверен, что только тех, что он не может распознать без зрения. И тут произошёл первый всплеск. Нежный розовый свет разбудил его рано утром и всполошил всё внутри, заставив дрожать каждую частицу тела. Это было невероятно. Среди полной черноты аккуратно плавали нежные пушистые островки света, напоминая собой сахарную вату или рассветные облака. Юнги знал, это его соулмейт. Внутреннее тепло только разрослось и стало проникать всё глубже, заставляя широко улыбаться, а руки писать новые строчки. Это волшебство должно стать музыкой. Передать сложно, практически невозможно, но у него был дар. Он мог передать абсолютно всё. Кроме облегчения. Юнги знал о том, что он живёт в мире, где у каждого есть своя родственная душа. Но когда ты рождаешься и растёшь слепым — это становиться страхом, навязчивой мыслью. Мин не хотел становиться ни для кого обузой, кто захочет, чтобы его соулмейт не мог даже самостоятельно подняться по винтовой лестнице или налить себе стакан горячего кофе? Правильно никому. А теперь родилась надежда. Однако Мин никогда не знал о том, как найти соулмейта, как распознать его. Сердце бешено стучало в груди, когда в дом заxодили нежданные гости или его окликал незнакомый приятный голос на улице. Но всё это были продавцы, доставщики, одногруппники и просто незнакомые добрые люди, предлагающие свою помощь. Но всё это не те, ни одного покалывания на кончиках пальцев, ни одного пропуска удара сердца. Ничего. А теперь перед глазами нечто прекрасное, новое, удивительное. Юнги протягивает руки вперёд, будто хочет коснуться этих всполохов, но они ускользают, становятся всё меньше и меньше, теряя свой цвет и потихоньку чернея до привычной тьмы. Не сразу приходит осознание, он нетерпеливо передвигается на коленях по комнате и шепчет в темноту: — Прошу, вернись… Слёзы скатываются по щекам и тонут в толстовке. Привычная чернота становиться отвратительной, невозможной и страшной. Где же ты? Прошу, вернись… . Толщина линз для очков уже вызывала немалые вопросы у всех одногруппников, да и родственники, звонившие раз в месяц всё равно заметили слишком частые прищуры. Хосок понимал, долго он так не протянет на своих легендах, отмазках и попытках сбежать. Было даже дикое желание вылить всю эту информацию на кого-нибудь, кто ещё не знает, что его ждёт и посмотреть, пока он ещё может, на эти эмоции со стороны. Но Чон понимал, за него в такой момент говорили страх, обида, отчаяние. А он с детства затыкает эти ужасные чувства в себе, нельзя сдаваться и сейчас. Он сможет остаться счастливым, сможет подарить это счастье кому-то другому, далёкому, но наверняка красивому и чудесному. Ведь если этот его соулмейт таковым не окажется, он лично найдёт его, надерёт тому зад и вернёт себе своё зрение обратно. Страх накрывал реже, лишь небольшими волнами, заставлял выплакать очередную порцию слёз, а потом вновь исчезал, наполняя мечтаниями о чужом скором счастье. Хосок честно и адекватно воспринимал реальность и не видел себя в будущем с кем-то, тем более со своим соулмейтом. Не нужно быть гением — тот, кто обретёт возможность видеть прекрасный мир вокруг, даже не подумает о том, кто остался в темноте. Жертвенность и оптимизм на резких переходах в депрессию всегда были чертами Чона и уже не удивляли его самого. Мелодрамы и романы сделали своё дело, он станет тем, кто подарит счастье ценой своего. Парень грустно засмеялся, кажется это ему нужно писать сценарии к тупым сериалам. Не хотелось признаваться, что он пытался романтизировать то, что у него и осталось от прежней жизни, он брал от этих последних недель всё: любовался природой, много встречался с друзьями, стал чаще звонить домой и обещать приехать. Но он-то знал, что не вернётся больше. Чемоданы были собраны за сутки до того, как он резко перестал видеть левым глазом. Это было слишком неожиданно и ошеломляюще, будто в комнате резко перегорела половина лампочек… Взрыв чёрной бомбы. — Вот дерьмо…- никогда ещё шёпот не был настолько давящим. Хосок молился лишь о том, чтобы успеть доехать самостоятельно до своего места силы, до своего отдельного мира. Зимние, февральские дни не добавляли настроения и желания идти до конца, но выбора не оставалось. На календаре чёрные крупные цифры вырисовывали приговор. 12 февраля. . Страх. Мин слишком редко до этого периода в своей жизни его чувствовал, что сначала не понял, отчего его сердце начинало заходится во время новых всполыхов ещё сильнее. Он не сразу догадался, к его чувству нереальной радости присоединилось ещё одно чувство — страх. Почему его соулмейту страшно? Разве он не должен радоваться как Юнги? Что-то явно было не так, когда это чувство в последний раз не отпускало больше трёх часов, Мин с уже собственной тревогой хватался за голову. Да что же, чёрт тебя побери, происходит? И тогда он решился просить подсказки у родных. Мир соулмейтов иной, его родители вместе по любви, по случайности, а не по зову души, Мин никогда их не осуждал, но в себе теперь чувствовал необходимость, его не просто звало к нему, его тянуло всем существом, а внутри горело адским пламенем беспокойства. Мама молча отдала ему конверт, в котором лежала всего одна бумажка. Мин удалился к себе и на негнущихся ногах опустился на диван, закусил губу и осторожно провёл дрожащими пальцами по выпирающим буквам. «Один потеряет — другой обретёт». Хорошо, что он сидел. Ноги бы его точно подвели. Все разноцветные пятна, что раскрашивали повседневную темноту, пустились в пляс и заставили зажмуриться изо всех сил. Страшно стало самому, до скрипа зубов и пары выдернутых волосков. Какого чёрта это происходит так … Он не обуза, он вор. Он просто пришёл в чужую жизнь и отобрал возможность существовать привычно. Он чёртов монстр. Юнги распахивает глаза. А где сейчас его соулмейт? Кто-то ему поможет? Когда ему исполняется 20? Он справится с этим? Все эти и миллион других мыслей закружились в голове, придавливая к дивану, буквально впихивая в поверхность своей тяжестью. Как ему спокойно жить, зная, что его родная душа где-то там сейчас медленно слепнет, теряя очертания всего вокруг, переставая видеть родные лица. Мин привык. Он родился в темноте, он не может скучать по тому, что никогда не видел, его не разорвёт боль, если он и останется в этой черни. У него есть музыка, а что есть у его соулмейта? Он помнит очертания комнаты, незнакомой и слишком смешной для его собственной. Мягкие игрушки, куча книг, творческий беспорядок и матрас вместо кровати. Его соулмейт точно из этого мира? Такой чудной. Этот парень не ушёл, не сдался, давая возможность Юнги жить иначе. Он точно не из этого мира. Определённо. Но на этом сюрпризы дня не закончились, сильно заболела голова, в висок будто ударили битой и Мин чуть не потерял сознание. А когда открыл глаза, то готов был упасть хоть в сто обмороков. Он полностью видит левым глазом. Видит. этот. чёртов. мир. Серые стены комнаты, исписанные блокноты на полу, чернильные пятна даже на обоях и паркете, неаккуратный почерк, прыгающий влево, солнечные лучи, выглядывающие через занавески. Звуки воссоединились с картинами мира. Всего так много, и так всё вокруг прекрасно. Юнги аккуратно пошёл в ванную комнату, по пути рассматривая каждую деталь: пятна от кофе на коврике, мятного цвета ручка на столике, серая рамка репродукции какой-то картины, которую точно выбрала его мама. Ему стало страшно лишь на мгновение. Невозможно бояться того, каким ты и был до. Из зеркала на него смотрел самый обычный парень в пепельными волосами, светлой кожей, небольшими синяками под глазами и с невероятным блеском на дне карих глаз. Он будто ожил после долгой спячки. Налюбовавшись всем окружающим его, приведя себя в порядок, Мин встретился с мамой. Они вместе плакали, много обнимались, говорили… А позже, лёжа в по-новому родной кровати, Юнги понял, что он хочет больше всего на свете после встречи со своей душой. Проводить закат у океана. Это юношеская и самая сильная мечта, оставшаяся после того, как он услышал чей-то заливистый и такой заразительный смех вперемешку с шумом волн. Кажется, тогда он и увидел сам океан и лучи ярко красного солнца, стихающего в розовые полосы на воде. Но сейчас зима, сейчас вода замёрзла, закаты почти не радуют своей красотой, но Юнги было всё равно. Смех и волны с того дня не покидали его, он не мог отразить его в своей музыке, но хотел запечатлеть тот миг единения с океаном, когда сможет увидеть абсолютно всё. А он знает, чувствует, это будет совсем скоро. А значит ему понадобиться помощь, Мин должен быть готовым к любым испытаниям дальше. Скрип снега под ногами заменял шорох песка, а окаченевшие руки напоминали ожоги от солнца. Будто и не скажешь, что почти середина февраля. Чон вновь обманывал себя. Хотелось бы, чтобы это было лето, чтобы всё было намного раньше, чтобы встретиться с соулмейтом, как нормальные люди, пойти на свидание и бесить всех своими счастливыми лицами. Но в этом ненормальном мире не может быть нормального счастья. Страшно? Да. Осталось всего несколько часов. Счастливо? Тоже да. Наверняка его родная душа уже радуется тому, что может видеть, пусть и одним глазом. Это же так удивительно… Новая жизнь. Тихий выдох пара в ледяные потоки ветра. Всё же он готов пойти на это. Тут Чон хмурится, впереди, у самой кромки замёрзшей воды стояла одинокая фигура. Неужели есть ещё придурок, что попрётся под конец зимы, ночью на пляж. Дикость. На самом деле это путало все карты, Хосоку стало не по себе и до раздражения обидно, он собирался уйти сегодня, ему не должны были помешать. Неужели даже уйти он достойно не сможет? Услышав скрип, застывшая одинокая фигура отмерла и испуганно обернулась. И Чон замер, забывая, как дышать. Холод и ветер перестали для него существовать, он видел лишь пепельные локоны, красные от мороза щёки на бледном лице и глаза. Левый сиял крапинками снежных искр и слёз от ветра, а правый выделялся чернотой и пустотой без искр. Хосок был уверен, читал по расширяющимся зрачкам напротив, что у него точно так же. Только волосы красные, как и руки, тянущиеся к чужим. Внутри был шторм из огня и бабочек. Они не сгорали, а сияли огненными крыльями, будто фениксы. — А ведь с приходом тьмы я был готов уйти под лёд. — хриплые собственные ноты кажутся чужими, а дрожь тонких запястьев в ладонях самой родной на свете. — Ты ведь понимаешь, что я тебя теперь никуда не отпущу? — они уже безнадёжно простужены, но это мало кого из ти двоиx волнует. Уходящая пустота от одного к другому завораживает обоих. Это ощущается нитью искр или волн, что текут от одного берега к другому. Проходит несколько мгновений и Юнги отчаянно хватает лицо с пустыми навечно глазами и начинает зацеловывать веки. Пусты только глаза, количество счастья компенсирует абсолютно любые лишения прошлого, настоящего и будущего. — Ты мне так и не ответил. Позволишь ли ты мне быть рядом с тобой и оберегать тебя? — они совершенно не знакомы, не знают о друг друге ничего, но… — Он ещё спрашивает, вы посмотрите. — раздаётся искренний громкий смех. — Юни, я абсолютно согласен. А вот что насчёт тебя? И кстати, тебе так идёт это имя, а я всё понять не мог, почему оно стучит в висках так часто, и почему от него так тепло. Вместо слов Мин старается сдержать слёзы и осторожно касается губ напротив своими, проводя по алым волнам волос руками. Теперь он знает, почему его мечтой был алый закат, знает, чей смех смешался с шумом волн и застыл в голове мелодией. Он видит его сейчас перед собой. И только музыка поможет ему описать все чувства.