*****

***

       — Когда ты вообще собирался рассказать мне? — Шастун упрямо смотрит себе под ноги, пинает мелкие камушки, измазывает в грязи белые носы навороченных кроссовок.        В руке тлеет позабытая сигарета, сизый дым поднимается тонкой струйкой вверх и растворяется в серой, наполненной влагой хмари. Под его ногами в грязи валяется еще с десяток окурков.        Арсений недоумевает: неужели ему и правда нужен ответ? Что это решит?        Но Шаст выглядит таким несчастным. Насколько это вообще возможно.        Раньше, лет этак пять назад, навскидку, это получалось у него не в пример лучше. Стоило только взглянуть этими своими огромными зеленоватыми глазами, и чуть ссутулиться в меру своего немаленького роста, и все тут же бросались утешать этого тонкого-звонкого, почти подростка.        На первых порах этот факт так Арса бесил. Просто выбешивал, доводил до белого каления. Он подозревал нового коллегу в неискренности, позерстве, манипуляции, нарочито виктимном образе и чуть ли не в планах по захвату мира — то есть практически во всем, чем тогда грешил сам.        Исключая, возможно, нарочитую виктимность (в то время у Арса был период ярких попыток в брутальность) и мечтах о мировом господстве. Хотя, погодите-ка…        О своих подозрениях он долго и нудно ныл Матвиенко, вместе с рассуждениями на тему: почему некоторым судьба улыбается, и их притаскивают из своего захолустного Воронежа, и подают мечту на блюдечке, а другим для этого приходится долго и упорно впахивать годами.        Когда до него — сильно поздно — дошло, что это не поза, не образ, что Шаст вот такой вот, весь как на ладони: от еле видимых ямочках на щеках, когда он улыбается и до способности собрать своим долговязым телом все углы в комнате, а под конец, в качестве завершения, вписаться башкой в дверной проем, — было немного неловко.        Не настолько, чтобы начинать копаться в себе — все-таки Арс не приветствовал практику самобичевания — но все же.        Невероятно встретить в мире шоубиза кого-то настолько незамутненного и неиспорченного. Неиспорченного именно в эмоциональном плане. Все что касалось навыков ругаться матом, курить и глушить пиво у этого двухметрового ребенка, по счастью, было в порядке.        Тем более неприятным опытом стало, спустя много лет, замечать в его поведении наносное, вымученное, навеянное ярлыками о «правильном поведении» для будущей звезды.        И речь сейчас даже не о громадном количестве рекламы, а скорее о мелочах: вынужденный смех на шоу, где никому никогда не бывает смешно, «правильные» ответы на «внезапные», загодя заготовленные вопросы.        Актер из Шаста никакой, если по-честному: притворяться и лгать у него никогда не получалось достоверно. Именно поэтому все эти ужимки смотрелись так пластмассово, и от этого еще более печально.        Арсений не был предвзят, он и сам всем вышеперечисленным грешил, но, во-первых, делал это с бóльшим изяществом; во-вторых, всегда знал меру и воздвиг для себя некоторые рамки, переступать которые, в убыток собственному комфорту, не собирался; и в-третьих: все, что бы он не совершал, он совершал осознанно. Возможно, не всегда обдуманно, но он мнил себя старше, прожженнее, и в чем-то был недалек от истинного положения вещей.        Антон бросает на него короткий быстрый взгляд, и снова принимается изучать что-то невероятно интересное в московской грязи.        Это вырывает Арсения из воспоминаний и напоминает, что от него все еще ждут ответа. Хотя и бояться посмотреть в глаза.        — Эм. Примерно. никогда?.. — он произносит это с немножко вопросительной интонацией. Действительно, как Антон это себе представляет? Как вообще можно начать разговор о «таком». Точно уж не за бутылочкой пива и совместным просмотром футбола.        — Блять, Арс! Просто. блять! — Антон отбрасывает свой окурок в сторону, не замечая, как Арс вздрагивает от этой вспышки. — Сука! Это так, блять, похоже на тебя. Не сказать мне ни слова о том, что, вообще-то, и меня касается. Ты просто. А, нахуй. — Он машет руками и вскакивает.        Задерживается на секунду, словно хочет что-то добавить, но только качает головой и, ссутулясь, быстрым шагом направляется к своему подъезду.        Арс ждет, пока хлопнет дверь, а потом рваным жестом зябко обхватывает себя за плечи.        С самого утра в воздухе повисла мелкая водяная взвесь, а тонкая спортивная куртка нихрена не согревает.        Как же хочется курить. Впервые за много месяцев. Он подумывает пойти и поискать ближайший киоск, но это так нерационально. В конце концов, он может разрушать себя и тысячами других способов.        Он сидит так, обняв себя, пока кончики пальцев окончательно не теряют чувствительность, потом поднимается и медленно бредет прочь.

***

       Все из-за Краба и его дурацкого дня рождения, — думает Арсений.        Если бы кому-то из крю не пришла идея собрать фотки их товарища и сделать мини-презентацию в стиле: «Краб — сквозь года» (господи, так вообще еще делают? безвкусица полная), если бы девочки не подхватили эту идею, если бы все дружно не кинулись переворачивать свои фотоархивы, если бы Макар не притащил те фотографии (кто вообще их делал? Ни один из них не был в состоянии что-то фотографировать в тот вечер), если бы…        Но история не терпит сослагательных наклонений.        — А эти откуда? Я че-то такого не помню, — Антон, прищурившись, остановил руку Марины, кликающую на мышь и даже слегка наклонился к монитору.        Арсений потянулся за стаканчиком кофе на столе — его эти наполеоновские планы и излишний энтузиазм не привлекали, он и был здесь постольку поскольку, просто потому что после они вместе ехали к Сереге домой, а ключи, как и сама машина, были не у него, увы. Взял остывший кофе, бросил незаинтересованный взгляд на монитор и похолодел.        — Было бы странно, если б помнил, ты же тут бухой в сопли, — гоготнул кто-то.        — Да, не, мужики, ну вы че, — начал оправдываться Шастун, умильно сводя брови домиком. — Да я ж не напивался никогда настолько, чтобы память отшибло.        Фотография привлекала все больше внимания окружающих.        — Дай посмотрю, — Макар пролистнул несколько слайдов назад и вперед, — Это вроде бы сентябрь был. Да, мы тогда еще завершение первых съемок отмечали. Вы тогда и правда накидались — мама не горюй.        Арсений с безразличным видом отпил кофе, не чувствуя его вкуса.        Все наперебой начали обсуждать фотографии. Понятно, что Макар их только для прикола и добавил: они там все в настолько непрезентабельном виде, что для дня рождения это точно не подходит. Скорее из разряда «простить и забыть».        Арсений и забыл бы с радостью. Вычистил из памяти весь тот день и последующий за ним вечер, если бы смог.        Не получалось.        На фотках Краб, Димка из осветительной бригады, он сам и Шастун. Макара нет — видно он сам и снимал.        Краб с Диманом, обнявшись, чуть ли не лежат друг на друге, Антон сидит, широко расставив ноги и улыбается своей пьяной, удовлетворенной улыбкой, растопырив пальцы в сторону фотографа.        По самому Арсению и не скажешь, что много выпил, только выражение лица какое-то чересчур томное и глаза блестят больше обычного.        Арсений, как наяву, чувствует запах алкоголя и сигаретного дыма и тошнота подкатывает к горлу.        — Ну пацаны, ну не может так быть, чтобы раз — и ничего не помнить. Че мы вообще там пили? — не унимается Шаст.        А Арсений мысленно умоляет: «пожалуйста, не надо, не вспоминай».        — Да вроде бы виски с колой, потом еще че-то было, — тянет Макар.        — Не бзди, Тох, я сам тогда как до дома добрался не помню. Проснулся в час дня и почти до вечера блевал, — успокаивает его Диман.        Арсений вздрагивает и оборачивается назад, глядя в дальний угол комнаты, словно увидел привидение. А он здесь откуда взялся?        — Думаю, Краб тоже не помнит. Я посадил его в такси и доставил прямиком к его благоверной, — комментирует Макар. — Остались самые стойкие, — он кивает на Антона и Арса с фотографии.        Арсений бросает свой недопитый кофе в корзину для бумаг и выскакивает за дверь прежде, чем недоуменный взгляд Шаста настигает его.        Перед тем, как дверь захлопывается за его спиной, кто-то спрашивает: «чего это он»?        Но Арсению уже все равно. Он добирается до туалета, где его выворачивает практически насухую, потому что с утра этот несчастный стаканчик кофе был его единственной попыткой что-то съесть.        Он представляет, как в голове Антона крутятся шестеренки, пытаясь что-то вспомнить, как его зеленые глаза округляются в неверии и осознании, и его опять выкручивает в спазмах.        А день ведь так хорошо начинался.        Ничего не предвещало, как говорится.        Он плещет на лицо холодной водой и идет ловить такси. Возвращаться в офис сегодня — выше его сил.

***

       — Ничего не хочешь мне сказать? — Сергей возвращается два с половиной часа и одну разбитую о стену чашку спустя.        Чашка была лично Арсовой, и ему теперь ее искренне жаль.        Он остановился сразу после того как услышал звон осколков, сказав себе, что это не его квартира, не его вещи, так что сейчас ему стоит остановиться и выдохнуть.        А когда, пару недель спустя, если все сложится хорошо, он окажется наконец в своем доме в Питере, то сможет расхерачить хоть всю посуду, которой располагает, в свое удовольствие. Но только тогда.        Арсений подозревал, что через две недели у него не сохранится ни малейшего желания что-то бить. Его уже начало отпускать.        Иногда он просто ненавидел себя за этот рационализм. За то, что даже в пылу гнева просчитывал все возможные варианты.        Как траекторию полета этой самой чашки, как и тот факт, что она была пустой, и ему не пришлось отмывать впоследствии стену, как и то, что она не принадлежала Сергею, а была подарена кем-то из поклонниц.        Контролируемый ущерб. От всего этого, даже эта вспышка гнева казалась каким-то актерским трюком, пусть даже совершенным перед самим собой.        Он никогда не терял голову до конца.        Правда, однажды, обстоятельства оказались сильнее него, и чем это закончилось?..        — О чем рассказать? — он виновато покосился на мусорное ведро, в которое тщательно сгрузил все осколки до единого. Не хватало еще Матвиенычу, любившему расхаживать по квартире босиком, наступить на что-то острое и пораниться.        — О том, как ты сбежал сегодня, например?        — И никуда я не сбегал, — пытается выкрутиться Арс. — Просто мне стало скучно. И я решил, что вы и без меня отлично справитесь.        — Меня-то за дурака не держи! — видно, что Сергей сердится по-настоящему. — Все из-за той фотки? Да-да, и не надо делать такое лицо. Я-то, в отличие от вас, не пил, и все отлично помню.        — Что ты помнишь? — Арсений не узнает свой голос. И Сергей не прав — никакое он лицо специально не делает. Наоборот, прикладывает неимоверные усилия, чтобы выглядеть «нормально».        — Что «что?» Вы нажрались. Я предлагал тебя подвести, но ты решил остаться. Сам знаешь, какой ты бываешь. хм, упертый, — на этот моменте заметно, что друг хотел сказать другое слово, но в самый последний момент смягчился. — Я поехал домой. Не мог заснуть. Звонил тебе, ты не отвечал. Вернулся ты под утро. Помнишь, как ты выглядел? — Он ждет пока друг отрицательно помотает головой, как болванчик. — Хреново в общем. Как привидение самого себя. На расспросы не отвечал, сразу попер в душ. Я подождал минут двадцать, потом высадил дверь и дотащил твою бренную тушку до кровати. Ты проспал весь следующий день. Все.        Арсений молчит, прикрыв глаза.        — Может, хоть сейчас расскажешь, что тогда произошло? Я же вижу, ты после того вечера сам не свой ходишь. Не хочешь?        — Не хочу, — подтверждает Арсений. Ощущение, что из комнаты выкачали весь воздух, ему трудно дышать. — Хороший ты друг, Серый, — говорит он поднимаясь, мимоходом касается чужого плеча и направляется в свою комнату.        — Был бы хорошим, давно заставил бы рассказать всю правду, а не держать в себе, — ворчит Матвиенко, когда друг уходит.        Он бы так и сделал, если бы не четкое ощущение, что есть вещи, которые не должны быть озвучены.        На самом деле, Сергей чувствует себя чуточку беспомощным. Арс всегда был непонятным, искрометным, завораживающим, немножко не от мира сего.        Но он всегда был и честным с ним, с его лучшим другом. Сергей не понимает, что такого скрывает от него Арс: тот самый Арс, который плакал у него на глазах, узнав о рождении дочери, который ему первому рассказал о предстоящем разводе с женой, который всегда делился с ним всеми радостями и неудачами.        Почему же сейчас Матвиенко вздыхает с облегчением, когда друг отказывается делиться?

***

       — Не понимаю, как ты вообще можешь смотреть на меня после такого. Разговаривать, работать вместе… — шепчет Антон так, что почти не различить. И опять усиленно на него не смотрит.        Арсений безразлично пожимает плечами. Как-то вот смог, значит. Антон слишком драматизирует.        А может и не слишком, — думает он, глядя на ссутулившуюся фигуру в их импровизационной курилке.        Действительно, начать курить именно сейчас и пойти поискать свободное место было ужасной идеей.        Как будто само мироздание выступает за то, чтобы ему, Арсению Попову, продолжать свой здоровый образ жизни.        А, может, он подсознательно хотел наткнуться здесь на Шаста? Да нет, конечно, он не настолько мазохист.        — Как-то могу, Шаст, — говорит он, понимая, что его жест Шастун не заметил, так как слишком усердно сморит куда-то себе под ноги. Как будто там транслируют что-то пиздец какое интересное. Вот уже с неделю как.        — Забей. Я сам тебя спровоцировал.        — Нет, я… — Антон вскидывается и наконец-то смотрит на него. Видок, конечно, еще тот. Арс дал бы три из десяти. И то бы Шасту польстил. То есть выглядит он херовее некуда.        Что именно Арсений чувствует по этому поводу? Он прислушивается к себе. Да нихрена, походу.        — Забей. — Повторяет он и выходит из курилки быстрее, чем стоило бы. По пути бросает в урну только что открытую пачку. Это не то, что ему нужно.        Возможно, стоило остаться и поговорить. Возможно, стоило посочувствовать Шасту.        В конце концов, это непросто, когда ты живешь себе, живешь, сколько там? . двадцать восемь лет, и считаешь, что вполне себе порядочный человек, даже «положительный» можно сказать.        «Хороший друг», «верный возлюбленный», немного наивный, но это даже в плюс, наверное.        А потом, в один прекрасный день, оказывается, что это нихуя не так.        Сложно принять. Переварить.        У Шаста сейчас, возможно, происходит переоценка ценностей, ломаются какие-то там внутренние стены, — Арсений не силен в психологии.        Ему поебать, на самом деле. Да, вот именно. Его это не касается. Больше нет.        Он хотел бы остаться и посочувствовать.        Хотел бы сказать, что больше не злится.        Сказать, что простил Антона в тот же момент, может, даже, еще раньше, авансом, отпустил все грехи, ведь именно так поступают настоящие друзья. Правильные друзья.        Дают друг другу право на ошибку. На огромную, громадную ошибку. Но только на одну.        Арсений хотел бы чувствовать себя так. Всепрощающим. Лучше. Выше этого. Лучше, возможно, самого Антона.        Проблема в том, что он слишком часто, вот как сейчас, не чувствует ничего. А порой ощущает так много всего — мутного и темного, ни разу не всепрощающего — что сам пугается своих мыслей.        Поэтому, большую часть времени он выбирает не чувствовать. Не думать. Не вспоминать. Так спокойнее. Так можно казаться «почти» нормальным.        Пожалуй, с этим Антону предстоит справится самому. Как справился сам Арс. Ох, он сильно надеется, что справился, пережил, оставил позади.        Но пока он прощается со всеми, вызывает такси и доезжает до гостеприимной квартиры Матвиенко. Пока переодевается и бросает ни в чем не повинные вещи в стирку, потому что ему кажется, что от них разит сигаретным дымом и его трясет от этого запаха, он понимает, что ничего не закончилось.        Воспоминания подкатывают все ближе, полнятся, перетекают через край, разливаются темным мутным потоком.        Он опускается вниз, возле кровати, которую по праву может давно называть своей, в гостевой комнате Сережи Матвиенко, и зажимает руками рот, пытаясь сдержать рвущийся наружу крик.

***

       — Господи, блять, Арс, скажи уже хоть что-нибудь! — Антон частит эту импровизированную молитву, а Арсений понять не может, как сумел попасться так глупо. Снова.        Как позволил зажать себя в пустынном коридоре: обе руки Шаста по сторонам от его головы, словно в капкане. Не то чтобы он не сумел выбраться, но ему неуютно.        И Антон выпаливает ему все это в лицо, кричит, умоляет. Арсений прикрывает глаза и глубоко вдыхает через нос.        — Ходишь везде такой не от мира сего, строишь из себя блядскую ледяную статую! Хоть раз бы, хоть что-то сказал. Обозвал бы, или… А хочешь, врежь мне? — Антон загорается. — Давай, изо всех сил. Обещаю, я не отвечу.        Арсений против воли грустно усмехается. Как будто это что-нибудь решит. Как будто от этого им станет легче. Хотя, Антону может и станет. Он всегда мыслил простыми понятиями.        Арсений не собирается его бить. Не собирается облегчать это для него.        — Да, блять, Арс! — Шастун в ярости врезает кулак в стену в нескольких сантиметрах от его лица, и Арсений непроизвольно сжимается. Он ненавидит себя за это. Но он больше не чувствует себя в безопасности. Нигде, на самом деле. И это его бесит.        А Шастун нависает над ним своей разницей в росте, шумно дышит, он него несет сигаретами и чем-то непередаваемым, что в мозгу Арса прочно связано с самим Антоном: смешливым, уютным, надежным.        Но еще и с той ночью, пропитанной алкоголем и страхом, и болью. И все темные существа, прячущиеся по краям его сознания в обычное время, сейчас вылезают из своих углов и говорят с ним наперебой, и шепчут, что он сам виноват, что он плохой друг, что он «заслужил».        Обычно, ему не составляет труда заткнуть эти голоса, но сейчас их слишком много, и звучат они слишком громко.        — Скажи мне хоть что-нибудь, — скулит Антон. — или я…        — Или ты что? — Чеканит Арс, смотря ему прямо в глаза и растягивая губы в отвратительной насмешливой гримасе. — Изнасилуешь меня снова?        Он ожидает чего угодно. Удара в лицо тоже. Но Антон выглядит так, как будто ударили его самого.        Он отшатывается от Арсения, как от ядовитой змеи, смотрит на него, ошеломленно, не моргая, а потом качает головой и уходит.        Арсений чувствует, как физически становится легче дышать, когда руки по обе стороны его тела исчезают. Поворачивает голову и успевает увидеть, как Шастун уходит, натыкаясь на стены, словно лунатик.        Ему гадостно. Ядовитые слова повисли в воздухе, отравленным облаком.        Как будто сказанное вслух сделало это более реальным, чем когда-либо. И он чувствует вину. И злость, конечно же.        Как будто он обидел Шаста. Хотя, эй, постойте-ка, кому еще тут обижаться.        Он стоит так какое-то время, давая Антону отойти подальше и ждет, пока противная слабость в ногах уйдет.        Потом замечает мазок крови там, где Шаст ломанул кулаком в стену. Зачем-то касается его и пачкает собственные пальцы. А потом уходит в противоположном направлении.

***

       Где-то месяц спустя Антон обнаруживается на пороге его квартирке в Питере.        И Арс не то чтобы ожидал этого, но он и не сильно удивлен.        На часах два часа ночи, Антон покачивается, мнется и кладет руку на косяк двери. Видимо боится, что Арс захлопнет ее перед его носом к херам.        Арсений не настолько жестокий, но и начинать разговор, чтобы хоть как-то облегчить эту ситуацию для Шаста, не собирается.        — Ну, — выдает он, наконец, спустя пять минут гляделок и то только потому, что из подъезда тянет холодом, а он в одной футболке и пижамных штанах. И, да, босиком.        — Я., — начинает Антон. — Я извиниться хотел, Арс. Я понял, что так и не извинился перед тобой за все это время.        Арсений чувствует вспышку раздражения.        — Извиниться? — Как будто бы простого «прости» будет достаточно, как в детстве, когда ты чем-то сильно огорчил маму и ходишь за ней, и ноешь, и просишь этого извинения, как отпущения всех грехов. Уже не помнишь толком, в чем накосячил, но кажется, что вот она улыбнется, простит, и все сразу станет как раньше. Правильно.        Так только в детстве бывает, Шаст. И только с теми, кто безоговорочно тебя любит. А жизнь вообще, сука, сложная.        — И за этим ты тащился сюда из самой Москвы? Чтобы «извиниться»? — Арсений выделяет голосом последнее слово.        — Ну да, — Антон как-то совсем по-детски шмыгает носом и Арсений думает о том, что погода за окном не из приятных: холодный ветер с дождем. Как почти и всегда в этом городе. Под стать его настроению, впрочем. — Я же. я тебе жизнь сломал, вроде как.        — Не льсти себе, — Арсений кривится и скрещивает руки на груди. Защитный жест, он в курсе, и сам бесится от бессознательного языка своего тела. Поэтому усилием воли расцепляет руки и чуть кивает:        — Заходи. Холодом тянет.        Антон делает шаг внутрь, спотыкается о низкий порожек, матерится сквозь зубы и стаскивает с себя мокрые кроссовки, чтобы не наследить.        — Ты что пьян, Шаст? — Арсений складывает вместе его пошатывающиеся движения, заплетающийся язык — да и разит от Антона довольно отчетливо.        — Да. Нет… То есть, немного., — Антон выпрямляется и смотрит на него с поникшим видом. — Нужно было собраться с духом, — он снова пошатывается и хватается за стену, а Арсений инстинктивно отшатывается от него.        — Ты теперь боишься меня, да? — проницательно догадывается Антон. И глаза у него грустные-грустные.        — Было бы чего бояться, — храбро заверяет его Арс, снова едва удерживаясь от того, чтобы обхватить себя руками. Да что же это такое, в самом деле?!        Антон сползает вниз по стене, в приступе то ли отчаянья, то ли высшей степени опьянения, Арсений не ебет, на самом деле.        Он чутко прислушивается к своим ощущениям. Да, Антон все еще сравнительно сильнее физически, он это прекрасно осознает теперь, помнит, но угрозы от него не чувствуется. Совсем. Он расслабляется и чуть выдыхает.        — Не боюсь я тебя, Шаст, — констатация скорее для себя, чем для человека у его ног.        — Прости, пожалуйста. Блять, как же сильно я бы хотел все исправить. Прости, Арс, господи, я не знаю, что на меня нашло, и как я вообще мог такое забыть, а потом вспомнить, так же только в дурацких фильмах бывает. И ты теперь как наваждение какое-то, то есть всегда им был, с самого первого дня, как тебя увидел, и я ведь, блять, уважаю тебя безмерно, ты мой друг, понимаешь? Не как Поз, это другое, но тоже сильно и по-настоящему. А теперь я все похерил, и тебе, и себе, и между нами все, блять, я просто хочу исправить хоть что-то, пожалуйста. Ты дай мне шанс, можешь не верить, просто дай попробовать…        Арсений продирается сквозь эти бессвязные фразы, дожидаясь, когда тот уже выскажет все и замолчит.        Он и до этого знал, что у Антона в последнее время не все окей. Не узнавал специально, но до него долетали слухи, то тут, то там.        Что Шастун расстался со своей девушкой, что-то у них там не заладилось. Что выглядит день ото дня все хуже и хуже, и по их тесному шоубизному мирку уже ползут слухи о наркотиках, или еще чего пострашнее.        Иногда от этих слухов, он испытывал смутное глухое удовлетворение, в котором сам себе не хотел признаваться. Но все же: есть же справедливость, что не ему одному херово, что не один он теперь варится в этом котле и плохо спит по ночам?        Сейчас, глядя на живое подтверждение этих слухов, он не чувствует ни радости, ни удовлетворения, только безмерную усталость.        Еще немного. Антон замолчит, и тогда можно будет ненавязчиво выставить его за дверь и попытаться забыть, но вместо этого он неожиданно даже для самого себя произносит:        — Давай поговорим об этом утром, когда ты проспишься, ладно? — он так сильно устал.        Антон поднимает на него голову, смотрит неверяще и говорит только одно слово:        — Спасибо.        А потом неловко поднимается, тянется и тыкается губами в уголок его рта, только потому, что Арс в приступе охуевания не успевает его оттолкнуть.        — Господи, Антон, — стонет он, прикрывая рукой глаза. — Иди уже спать.        — Но мы поговорит об этом утром? — наглость, говорят, второе счастье. А еще было там что-то про палец и руку, Арсению сейчас западло вспоминать, он чувствует, как у него начинает болеть голова.        Зеленые глаза уставились с такой надеждой, что Арсений просто обреченно кивает.        — Поговорим. Если ты вспомнишь о чем-то наутро. — Добавляет он еле слышно.        — Вспомню, — уверенно заявляют ему. — Тебя сложно забыть, знаешь ли. Ты мне под кожу залез, не вытащить. — Арсений совсем не знает, как реагировать на такие откровения.        — Куда? — Строго останавливает он Антона, который инстинктивно направляется в сторону его спальни, даром, что впервые в его квартире. — Диван в гостиной, — безапелляционно указывает он направление замершему на полушаге Шасту.        Тот послушно меняет курс, плетется в гостиную и устраивается на вышеупомянутом диване, укрывшись собственной курткой и тут же отрубаясь.        Арсений качает головой, выключает свет, убирает грязные следы в прихожей, выравнивает разбросанные кроссовки у стены и идет досыпать.        Но сон бежит от него, он ворочается, потом встает, идет на кухню и делает себе чашку крепкого черного кофе. Долго сидит над ней, думая о чем-то своем.        Наконец, ему это надоедает, и он прокрадывается в гостиную. Тихо, чтобы не разбудить. Хотя, чтобы разбудить Шаста, нужно еще сильно постараться. Присаживается на край дивана и пристально разглядывает свое личное наказание.        Арсений не солгал сегодня, он больше не боится. Ненависти, как ни странно, тоже не ощущается. Была ли она когда-либо вообще?        Проблема в том, что люди, в большинстве своем, существа сложные, и не способны испытывать что-то одно, сильное и незамутненное. Обычно в них намешано столько всего, что тут самому в себе бы разобраться.        Пожалуй, над всем этим превалирует сочувствие — кто бы мог подумать. И легкое раздражение, потому что Шаст, как всегда, заварил кашу, а расхлебывать все это предоставил ему, Арсению.        Хотя, может, это и правильно. Однажды у него уже не было выбора, и теперь Антон дает ему право решать. Оставляет последнее слово за ним.        Это будет сложно.        Арсений подумает над этим утром.        Сейчас он аккуратно вытягивает из-под ног Шаста сложенный плед и укрывает его поверх куртки. А потом возвращается к себе и наконец-то засыпает.        И, в отличии от многих предыдущих месяцев, ему ничего не снится.