Заткнись и наслаждайся

      Гилберт был зол.       И это, пожалуй, было самое мягкое описание того, что происходило сейчас в его душе. Такое же мягкое, как маленькие белые зефирки на поверхности кружки горячего какао.       Пруссия был в чертовом гневе, ярко-ярко красном, сможим по цвету с его глазами и человеческий кровью из артерий. А виной всему Альфред Ф. Джонс — его одноклассник, который возможно пару минут назад увел у Гилберта объект крышесносной любви до дрожи — Россию, Ивана Брагинского.       Русский и американец сейчас мило беседовали на другом конце столовой, в то время как вилка в руках Гилберта стремительно загибалась, пока не хрустнула и переломилась на две части, но его сейчас не волновал факт порчи школьного имущества и возможные последствия, единственной проблемой сейчас была эта милая парочка.       Ваня что-то увлечённо рассказывал, улыбаясь одной из самых красивых улыбок, а счастливый донельзя Альфред подставил руку под подбородок и таял словно мороженое под палящим солнцем. Щёки покрывал алый румянец, в небесных глазах блистали звёздочки, а мягкий влюблённый взгляд был направлен на его, Гилберта, Ивана. Ваню. Ванюшу. Ванечку.       — Гилберт, — послышался голос Людвига и в следующую секунду Пруссия почувствовал руку на своём плече. — Всё хорошо?       Гилберт звучно цокнул языком.       — Всё замечательно, не заморачивайся. Он оттолкнул от себя тарелку с какой-то непонятной и уже остывшей стряпнёй, резко вскочил со стула и, развернувшись, двинулся к выходу, гордо задрав голову.       Раз уж он хотел заполучить Россию в свои ручки, которые по всем параметрам превосходили те, что были у Джонса, действовать надо было немедленно, иначе не ровен час, как он окажется в компании неразделённой любви. Ванюша очень отзывчивый, и об этом, пожалуй, знала вся школа, вероятно, этим уже успели воспользоваться многие и сейчас Гилберт собирался стать одним из таковых. Он зацепил пальцами правой ноги левую и начал стремительно терять равновесие, после чего с глухим шлепком упал на пол. И похоже, траекторию падения он рассчитал не очень точно, как, впрочем, и результат своей жертвы, ибо внимание обратили на него только пара ближайший столов, люди на которых прыснули в кулаки, а после разразился в смехе, что звоном раздавался в ушах Гилберта, набатом стучал в голове.       Унизительно. Слишком унизительно и недостойно. В какую яму ты катишься, дорогуша?       Байльдшмидт схватился за слегка ушибленный локоть, на который действовала слабая пульсирующая боль, что заставляла сморщиться от неприятных ощущений и быстро-быстро выбежать из столовой под ехидные смешки и крики недовольства гордости. Он держал путь в школьный туалет, подальше от всего этого.       Сегодня стены школы были пропитаны чем-то нежно-розовым и добрым. Как-никак День Святого Валентина сделал своё дело, и все дружно сошли с ума. В каждом углу можно было встретить целующихся парочек, увидеть первоклассников, сжимающих в крохотных ладошках красные валентинки с ангелочками, зайчиками и цветами. Воздух пестрил комплиментами, от которых Гилберта уже начинало тошнить, весёлые лица не вызывали ничего кроме отвращения, а тоска пожирала душу с каждой секундой всё больше, ведь именно ему, Великому, никто не подарил ни единого комплимента, не вручил валентинку, не заключил в нежные объятия и не оставил на губах лёгкий поцелуй. Вообще, Байльдшмидту особо никто и не нужен был кроме Брагинского, чёртового Брагинского, который выбрал Альфреда, а не его. Перед глазами внезапно всплыли события сегодняшнего утра.       ***       Гилберт стоял в коридоре, прижимая к груди бумажное сердечко по размеру чуть меньше кисти руки и никак не мог собраться. Юноша уже десять минут гипнотизировал стену, ловя на себе подозрительные взгляды проходящих мимо.       В теории всё гораздо проще и лучше, в теории и влажных фантазиях, преследующих несчастного каждую ночь, Иван уже давно любил его и только его.       А вдруг он скажет нет? А если не примет его чувства? Может быть он уже с кем-то встречается? И что тогда? Гилберт продолжит сохнуть по Брагинскому словно барышня? С дрожью просить у того карандаши и ручки, ссылаясь на забывчивость, чтобы получить что-то от объекта воздыхания и оставить это себе навсегда? Ночами листать фотографии Ивана, представляя себе всё самое лучшее?       «Боже, только не это» — отчаянно подумал Гиберт. Он не мог уже терпеть, не знал что с этим делать, эмоции разрывали его изнутри, грозясь вырваться наружу в любой момент. Так он скорей умрёт от сердечного приступа из-за такого количества нервов и чувств, и Ваня никогда не узнает о его чувствах. Пруссия сорвался с места и с ошалелым взглядом вломился в кабинет, взглядом ища Ивана. И тот обнаружился очень быстро. Правда, к сожалению, пробивающему до слёз, не один, а в компании уже всем известного героя-американца, который умело вешал лапшу на уши наивному Брагинскому. В руках у русского была покрытая блёстками валентинка, сиреневая, как его глаза, с блестящими звёздочками по краям.       Последнее, что видел Гилберт, покидая кабинет, — ехидная улыбка Джонса, предназначенная именно ему.       «Похоже ты опоздал, идиотина, профукал своё счастье» — ревела душа где-то в груди, отчего хотелось пустить пулю себе в лоб или умереть каким-либо другим способом, главное быстро.       ***       Он тем временем уже находился на месте назначения, в полном одиночестве. Где-то глубоко родилась мысль о том, что вот так он и проведёт всю свою жизнь: один без поддержки и любимого человека под боком.       — Что же со мной не так? — пробурчал он подходя к зеркалу, с краю которого уже пошла трещина, Гилберт невольно сравнил её со своим сердцем, которое тоже беспощадно начинало раскалываться. — Не уродец же, а красавчик.       Но эта уверенность в самом себе быстро рассеялась.       — Может, ему глаза мои не нравятся? Они ведь какие-то не такие, да? Я ведь могу купить линзы. Какой цвет он любит? Голубой, как у придурка Джонса?       С каждой фразой он становился мрачнее и начинал с большей небрежностью ощупывать собственное лицо.       — А если с волосами что-то не так? Может причёска неудачная… Так не зря же у меня парикмахерская на первом этаже дома, надо будет туда наведаться.       С лица он перешёл на тело. Послышался печальный вздох.       — Ага! Я набрал пару кило, видимо, в этом и проблема. Кому я жирный нужен? Ванечка, я обязательно похудею, обещаю-обещаю. Тогда ты меня полюбишь?       Со стороны он выглядел как ведущий беседы с собственным отражением псих, но Гилберту, честно говоря, уже было всё равно. Новые недостатки находились с каждой секундой, рождались необычные причины, почему Ваня предпочёл ему Альфреда и варианты, как это исправить. Дошло до того, что он начал ругать своё ни в чем не повинное худи, за которое он пару дней назад чуть не убил человека — он тоже претендовал на покупку этого предмета одежды. Очень уж она Гилберту тогда понравилась.       — А одежда? Что у меня за одежда? Выгляжу как хренов нищий! Немудрено, что я ему не нравлюсь!       — Да что ты заладил-то? Успокойся уже!       Гилберт начал слышать стук сердца в ушах, колени затряслись, всё тело пробило дрожью.       — Брагинский? — рвано выдохнул Байльдшмидт, обернувшись.       — Он самый, — улыбнулся тот. — Привет?       — П-привет… — неловко протянул Гилберт, скосив глаза в сторону. — Как много ты слышал?       Брагинский задумался.       — Вероятно, почти всё. Ты очень громко говорил, в курсе?       Байльдшмидту стало неловко, отчего он прикусил губу и соединил руки в замок за спиной.       — А почему ты не в столовой сейчас? Не с Альфредом?       Россия подавил смешок.       — Он меня бесит. Весь день пытался быть с ним добрым, чтобы не разбить его хрупкое сердечко, но знаешь надоело. Смешно. Да ты шутник, Ванюша. В ответ Гилберт залился истеричным хохотом, от которого Брагинскому стало не по себе. Теперь Пруссия похож на сумасшедшего в два раза больше.       — С тобой всё хорошо? — неуверенно уточнил Иван.       — Со мной все отлично, — саркастично отозвался Гилберт, резко переставая смеятся. Он поднял тяжёлый взгляд алых глаз на Россию и натянул кровожадную улыбку. — Раз уж ты теперь о моих чувствах знаешь, то будь добр выскажи всю ненависть сейчас.       На такое заявление Иван лишь выпучил глаза и с шоком взглянул на Гилберта.       — А с чего я должен ненавидеть? Теперь уже удивился горе-влюблённый.       — Я противен тебе, разве нет? На лицо моё посмотри и тело, я урод каких поискать, а ещё…       Послышался тяжёлый вздох, что заставил Пруссию замолчать, прервав свою речь. Брагинский закатил глаза, обвёл комнату взглядом и направился в сторону собеседника, пока тот нервно бегал глазами по комнате, не решаясь что-то предпринимать или говорить.       В следующую секунду русский стоял прямо перед ним. Он свел брови, нахмурившись и рассматривая стоявшего перед ним юношу. Кисти рук Гилберта нервно подрагивали, прядки белых волос падали на лоб, в ногах наблюдалась едва заметная дрожь и всё это выглядело настолько мило, что Россия решил заключить бедняжку в объятия. И если сам Брагинский не ожидал от себя такого, то Байльдшмидт уже начал думать, что находится во сне.       — Ты…?       — Заткнись и наслаждайся…