For the Dancing and the Dreaming

      Зимние дни тянулись бесконечно долго и уже в январе, после всех новогодних праздников, захотелось поскорее оттепели и мягкого весеннего солнышка, которое бы ласково грело покрасневшие щёки и кончик носа, высунутый из-под тёплого шарфа, так заботливо подаренного Ягером. Коля особенно ценил этот подарок, даже несмотря на цыплячий желтый цвет шарфа, который был, как ему казалось, совершенно ему не к лицу, но зато, он создавал цельный ансамбль со старой шапкой мужчины, менять которую Ивушкин наотрез отказывался.       Февраль клонился к его середине, а ледяное светило в сером небе, даже в небольшой, по сравнению с Россией, минус за окном, совершенно не радовало, особенно бликуя на пышных сугробах и попадая яркими лучами и отблесками прямо Николаю в глаза, ослепляя его и заставляя недовольно хмуриться, а глаза слезиться.       Он терпеть не мог носить солнцезащитные очки, которые ему настоятельно рекомендовал Герр Кеммерих, утверждая, что даже здоровым глазам яркий свет не полезен, а его оперированным уж и подавно. Вот только он совсем не мог заставить себя носить защиту с собой, постоянно страдая из-за этого и получая наигранно возмущённые вздохи со стороны старшего, который удивительным образом совершенно не злился на него, полностью мирясь с рассеянностью и забывчивостью партнёра, чаще всего и вовсе выуживая футляр с очками из кармана куртки или бардачка машины.       Впрочем, Коля даже к простым очкам для зрения не мог привыкнуть, которые, со сравнительно недавних пор, стали обязательным элементом его ежедневного туалета. Он постоянно то забывал их, то норовил сесть и раздавить своим невеликим весом тонкую оправу, убранную в задний карман штанов, если таковые имелись на его спортивных брюках. Вообще, история выбора подходящих к его лицу очков была достаточно забавным воспоминанием, от которого по телу каждый раз ползло тепло, а довольная улыбка трогала губы.       Это произошло приблизительно через две недели после операции, когда Кеммерих наконец-то подтвердил, что время наступило и, выписав нужный рецепт, отправил их с Ягером в оптику при клинике. Приветливые немки сразу бросились к клиенту подбирать подходящую оправу, начиная от самых недорогих и заканчивая, так называемым, люксом. Исходя из того, что он молодой парень, выглядящий в своём цыплячьем жёлтом шарфе и шапке точно сын, а не возлюбленный Ягера, они предлагали ему всё как можно более «молодёжное», «стильное» и «юношеское».       Они наверное провели порядка часа, а то и полутора, подбирая нужную оправу. Девушки-консультанты совали ему в основном то узкие, чтобы, по их словам, подчеркнуть лисью форму его глаз, с чем кстати, он сам был совершенно не согласен, либо оправы со слишком футуристичным дизайном, сразу нескольких цветов или с некоторыми лишними деталями на душках или на внешних уголках. В общем, рядили его не хуже, чем в модных шоу. Вот только он в каждой паре выглядел странно и непохоже на себя, на языке так и вертелось «по-гейски», в плохом смысле этого слова, совершенно не относящемуся к ориентации.       В итоге, после всех его недовольных вздохов и отрицательных покачиваний головой со стороны Ягера, одна из консультантов предложила Коле полукруглые очки в очень тонкой бронзового оттенка оправе, как назвала эту форму сама девушка — панто. Они действительно шли ему лучше всего, вот только, в своей голове, любые круглые или полукруглые очки он ассоциировал с Гарри Поттером и поэтому даже засомневался, хочет ли себе такие. Девушки заигрывающе пытались убедить его, что ему идёт, но он не верил им полностью, ровно до того момента, как Клаус, явно недовольный посягательствами на его «сокровище», не подошёл к нему, приобнимая со спины.       — Тебе идёт, — от шёпота мужчины тогда все волоски на затылке дыбом встали, а по телу прошёлся табун приятных, будоражащих мурашек.       — Выгляжу так, словно мне пора в Хогвартс, — неумелый протест был с его стороны скорее для того, чтобы хоть немного побороть смущение от прикованных к ним взглядов девушек консультантов, что глазели во всю, удивлённые, что их клиенты оказывается пара.       — Очень привлекательно, — поцелуй Клауса на линии челюсти заставил его тогда, совсем застеснявшись, замяться и выпутаться из объятий, незамедлительно отправившись на кассу, ведь больше вынести нахождения в этом месте он не мог, не тогда, когда у немок в глазах появились хитрые огоньки, а на красных губах растянулись ухмылки — они явно додумали лишнего.       Впрочем, оправой он действительно остался доволен, ведь в те случаи, когда он не забывал об очках и носил их, то ни его уши, ни его нос не уставали от нагрузки. Очки по итогу оказались очень лёгкими и их ощущение на переносице не так нервировало, как это было с остальными очками, особенно с солнцезащитными, в которых он, опять по своему личному мнению, был очень похож на свою маму, лет этак десять назад, когда она носила большие очки летом и выглядела то ли как муха, то ли как любой другой большеглазый жук.       От приятных воспоминаний он даже тихого смешка не сдерживает, привлекая к себе внимание Дитера, что разлёгся на пороге кухни и по-своему обыкновению наблюдал за ним, как и прежде, приглядывая и охраняя парня и от внешних факторов, и от него самого, вернее, от его неуклюжести и детской неосторожности, которая с обретением зрения стала только сильнее. Надеясь на своё зрение и реакцию, он иногда просто забывал или отказывался подумать на шаг вперёд, после оказываясь в неудобных ситуациях, вроде той со стаканом, когда он ещё и разревелся после.       Как же хорошо было, что после посещения психолога, к которому он по-прежнему продолжал ходить, он стал чувствовать себя лучше и легче справлялся со стрессовыми ситуациями. Всё-таки видеть проблему проще, чем просто опираться на тактильные ощущения и слух. Его ночные кошмары тоже стали не такими частыми, они всё реже находили дорогу в его сны и оставались лишь неприятным воспоминанием о собственной беспомощности.       Что касается последнего, так тут можно было и поспорить: не сказать конечно, что он был беспомощным сейчас, но в тоже время были вещи, с которыми он попросту не справлялся один. Он по-прежнему боролся с собственным ослабевшим телом и усердно пытался вернуть полный контроль над непослушными порой конечностями — к сожалению, физические нагрузки были иногда слишком утомительными и сложными для него, несмотря на всё то количество недель, что прошло с операции и тем более со дня аварии.       Одно хорошо, в отличии от его тела, их отношения с Клаусом крепли и тот ужасно изматывающий эпизод во время операции просто стал одним из плохих воспоминаний, которое они оба старательно пытались затмить более приятными моментами и заботой друг о друге. Честно будет сказать, что немец справлялся с этой задачей в разы лучше Ивушкина, поэтому во всех смыслах был ведущим в их отношениях. Ну, а Коля… А что Коля? Ему, как оказалось, очень нравилось быть ведомым.       Дитер заинтересованно мычит и поворачивает голову набок, стоит Коле расплыться в улыбке и начать усерднее мешать салат в стеклянной миске. Сегодня было четырнадцатое число, день всех влюблённых и даже несмотря на то, что Клаус задерживался на работе допоздна — у него был очередной семинар, с которого он приедет, в лучшем случае, часов этак в восемь. Это значило, что у Коли было ещё порядка трёх часов до приезда мужчины и он мог спокойно готовить их ужин.       По правде говоря, он не очень то любил готовить и не шибко хорошо у него это получалось, но раз уж он не подготовил никакого особенного подарка для мужчины, то уж ужин-то мог постараться приготовить. Да и чем ещё заняться, если ты волей неволей оказался домохозяйкой? Принц в заточении под охраной грозного дракона… Ну вернее пса.       — Дитер? — он зовёт пса тихо, будто секретничая, зная, что пёс отреагирует на это лучше, чем если бы он его в полный голос звал, ведь обычно после приглушённого тона следовало лакомство, — Хочешь вкусняшку?       Собака, как и следовало ожидать, оживлённо поднимается на лапы и, навострив уши, внимательно смотрела на русского, пока тот, хитро растянув губы в улыбке, доставал из ящика собачье печенье, так горячо любимое Дитером и так редко ему даваемое. С любовью Коли угощать питомца, Ягер беспокоился, что и без того прожорливая собака наберёт в весе. Впрочем, это никак не останавливало парня, ведь видеть, о господи, видеть, как доберман, довольно виляя купированным хвостом, будет уплетать выданную ему вкусняшку, стоило того, чтобы в очередной раз послушать строгий тон старшего, когда тот будет отчитывать Ивушкина.       Вообще, у Коли уже развился некий фетиш на строгость немца и его сдержанные, чуть напряжённые телодвижения, когда он, пускай и беззлобно, ругал его. Как правило, все такие разговоры перерастали в нечто большее и от одной только мысли об этом у него во рту скапливалась слюна, а кончики ушей и скулы огнём начинали гореть. Молодой организм на то и молодой организм, чтобы заводиться от одной только мысли или фантазии.       Облизав сухие губы, он сглатывает вязкую слюну и, убрав миску с салатом в холодильник, принимается за готовку морковного пирога, рецепт которого был легко найден на просторах интернета. Но перед этим надо было ещё проверить мясо, что на медленном огне тушилось в духовке. Открыв дверцу духового шкафа, его вмиг ослепляет поток пара, от которого запотевают стёкла очков. Да, это была ещё одна из тех вещей, что он терпеть не мог в необходимости носить очки — они вечно запотевали при готовке или после входа с улицы в помещение. Один дискомфорт да и только, хотя, возможность видеть перевешивала любую из негативных сторон.       Протерев стёкла, он всё-таки осматривает мясо и, полив его выделившимся соком, что скопился в форме для запекания, оставил мясо ещё на несколько часов в духовке, а сам всё-таки принялся за тесто для пирога. Первым делом натёр нужное количество моркови и эта задача далась ему отнюдь не просто; когда третий крупный корнеплод был натёрт всего наполовину, у него стало болеть плечо и запястье от усердия. В этот момент он в сотый раз пожалел, что так и не освоил кухонный комбайн, хотя, его мытьё было бы по-особенному неприятной задачей, так что лучше пусть отнимется рука.       Далее он отмерил нужное количество сахара, разрыхлителя, даже чайную ложку ванильного сиропа вылил в маленькую тарелочку. Из всей подготовки осталась лишь мука, которую Ягер покупал не иначе как в двухкилограммовых пакетах, которые, по мнению русского, были крайне неудобными и тяжёлыми. Обычно, он добавлял нужное её количество суповыми ложками, но в этот раз принял решение ускориться и насыпать прямо из пакета. На его решение даже пёс недоверчиво фыркнул и, взяв своё лакомство в зубы, скрылся за столом на случай мучного апокалипсиса.       Хлопок входной двери и клацанье когтей Дитера по полу оказались столь неожиданными и резкими, что, дёрнувшись от испуга, Коля высыпал из пакета лишнего, много лишнего. «Ну хоть не уронил» — подумалось ему. Убрав мучной пакет на стол и раскрыв его пошире, стал ладошками собирать излишки со стола обратно в пакет. Интересно, по какому делу пришёл Тилике? Обещал же вроде навестить их только на следующей неделе.       — Коля? — голос Ягера оказывается неожиданней, чем сам хлопок входной двери. И с чего это он решил, что это Тилике? Полицейский же никогда не входил без стука, да и в праздник всех влюблённых наверняка был занят, — Я дома.       Звуки расстёгиваемых пуговиц на пальто и стук снимаемой обуви даже на фоне танцевальной песенки по радио кажутся громкими и торопливыми. Клаус явно ожидал, что возлюблённый бегом выбежит к нему и прыгнет в объятия. Каково же будет его разочарование увидеть заляпанную кухню и русского, что был весь в белой пыли от муки и даже его несчастные очки были запорошены пшеничной.       — Я на кухне… — он отзывается нехотя, чувствуя, как румянец неловкости и смущения ползёт по щекам.       — А что ты… —мужчина замолкает на полуслове, входя на кухню. Он оглядывает беспорядок и юношу, что переминаясь с ноги на ногу, пытается отряхнуть с носков муку, торопливо скрывая «улики преступления», хотя сам был самой большой и явной.       — Я сейчас всё приберу! — начинает оправдываться, когда отряхивает порошок с ладоней в раковину и тянется к очкам, чтобы и их почистить, — Я не ожидал, что ты придёшь и это было так резко, я просто испугался и… Вот… — так и не сняв запятнанные очки, он указывает на мучной беспорядок, стоя к Клаусу полубоком.       Старший подходит ближе, будто бы и не брезговал ходить по муке, что липла к носкам и которую было трудно выстирать полностью из ткани. Он встаёт за спиной юноши, обнимает его точно, как тогда в магазине оптики, и целует младшего за ухом.       — Я приберу… — дёргается и морщит нос, будучи уверенным, что Клаус на самом деле не доволен, а уж и после непростого трудового дня мог быть и вовсе раздражён.       — Ты чего так разнервничался? — голос у мужчины спокойный, ласковый, он разворачивает Колю к себе лицом и снимает с того очки, — Давай уберём вместе? — отложив очки юноши в безопасное место, Ягер гладит младшего по щекам и улыбается, будучи умилённым растерянностью и раскрасневшимся лицом.       — Я могу сам! — Ивушкин мотает головой, кладёт руки на плечи мужчины, чтобы не сильно оттолкнуть его от себя, — Ты устал, а я сам виноват.       — А я хочу тебе помочь, — немец улыбается и уже тянется за тряпкой и совком.       Коля, впрочем, больше не сопротивляется, только улыбается благодарно и принимается за уборку. С Ягером всегда было так — если он решил помочь, то его было совершенно невозможно переубедить, да и русский редко пытался это сделать по-серьёзному, ведь получать помощь от старшего было всегда приятно, особенно из-за того, что Клаус ничего не требовал взамен и при всём желании нельзя было сказать, что Ягер считал Ивушкина беспомощным или несамостоятельным. Вся его помощь была исключительно искренней и ненавязчивой.       Когда кухня выглядит чистой, и единственным напоминанием о мучном бардаке служит лишь сам Николай, с которого ещё не полностью стряслась пшеничная, Клаус заглядывает в духовку и, кивнув своим мыслям, плутовато ухмыляется, оглядываясь на младшего, что только стянул грязные носки, чтобы отнести те в стирку.       Коля под таким взглядом застывает от неожиданности, мнётся и обнимает себя за плечи, точно его застали обнажённым в ванной комнате. Ляпнув что-то в духе «я скоро», парень скрывается за проёмом кухни и под заинтересованный взгляд Дитера уносит ноги в спальню — ему срочно нужно было подышать воздухом, не пропитанным древесным ароматом парфюма Ягера и, разумеется сменить одежду. Было страшно неловко от того, что его тело по щелчку пальцев среагировало на такой откровенный взгляд немца.       Казалось бы, они вместе уже не первый месяц и видели друг друга в самых разных ситуациях и позициях, но юноша по-прежнему чувствовал себя неловко и стеснялся такой неожиданной открытости во взглядах и проявлениях чувств на публике. И, казалось бы, из публики у них был только Дитер, который видел их в самых пикантных моментах, перерастающих в более интимные и уже скрытые за закрытой дверью спальни — Коля всё равно ничего не мог с собой поделать.       Возможно, его реакцию можно было оправдать сравнительно длительным отсутствием у них полноценной близости — в последние две недели мужчина допоздна пропадал на работе, готовя какой-то проект, связанный с обучением курсантов и по вечерам у него обычно не хватало ни сил, ни желания на более яркое продолжение — они ограничивались долгими поцелуями и руками, а Коле ой как хотелось чего-то более близкого. Короче говоря, ему очень хотелось Ягера и он совершенно не знал, как сказать об этом, чтобы не чувствовать давящего смущения, из-за которого он и слова про секс не мог из себя выудить.       Пыхтя и мысленно ругая себя на слишком явную реакцию, он переодевается и, кинув вещи в стирку, застывает в дверях, не решаясь возвращаться на кухню, с которой слышались звуки готовки — немец мешал тесто для пирога. Колино возбуждение чётко виднелось через серую ткань домашних шорт, вздыбливая ткань и упруго покачиваясь — с таким он точно не мог вернуться к мужчине, это было лишним и он бы лопнул, точно мыльный пузырь от жара, волнами идущего от паха по всему телу.       — Коля, ты скоро? — мужчина, переставший мешать тесто, гремит столовой утварью, шуршит пергаментом для выпекания, — На какую температуру ставить пирог?       — На сто шестьдесят градусов, — он кричит свой ответ, бегло осматривая комнату, пытаясь решить; идти или не идти к Клаусу, — Поставь после мяса! — внутри зреет лёгкая паника, ведь судя по тишине, воцарившейся от того, что старший выключил радио, Ягер явно забеспокоился о нём и с минуты на минуту придёт проверять, куда запропастился его ненаглядный.       — Чёрт! — шипит Коля себе под нос и быстрым шагом идёт к Клаусу.       Они сталкиваются в дверях ванной комнаты. Идя с опущенной головой, Ивушкин даже не успевает выскользнуть из помещения и впечатывается в торс немца и растерянно застывает.       — Я уже хотел проверить, где ты там потерялся, — хмыкает мужчина, оглядывая русского с ног до головы, — Ты хорошо себя чувствуешь? — от его глаз не утаивается яркий румянец и лихорадочный блеск в глазах юноши, как бы сильно тот не пытался сжаться под взглядом мужчины и скрыть истинную причину своего поведения и сбитого дыхания.       — Всё х-хорошо… — шепчет Коля в ответ и пытается просочиться в коридор, чтобы, занявшись делом, отвлечься от своей небольшой проблемы.       Ягер, тем не менее, хватает его за плечи и, развернув опять к себе лицом, скользит взглядом сначала по лицу младшего, а после по его телу, натыкаясь на бугорок на шортах юноши. Улыбка расползается на лице, он понятливо хмыкает, лишь на мгновение отпуская парня из своей хватки, перед тем, как, притянув его к себе за талию, прошептать на ухо:       — Ты поэтому так медлил? — горячий шёпот на ухо вызывает дрожь, а сердце заходится в сбитом ритме, полном надежды и предвкушения, рот наполняется слюной, особенно, когда колено мужчины протискивается между его ног и не сильно давит на возбуждение, — Коленька, ты ведь мог просто попросить, — Клаус лижет его ушную раковину, а после, ловко подхватив под бёдра, несёт обратно в ванную комнату и от этого и без того развитая фантазия вспыхивает искрами.       — Я… я думал ты устал и не хотел… Ну… — Он крепко держится за плечи старшего, смущённо отводя глаза и удивляясь, как однажды взял инициативу в свои руки, а теперь, глаза опускал в нерешительности.       — Коля, мне было бы только в удовольствие, — шепчет Ягер, усаживая его на стиральную машинку, ухмыляясь и заглядывая в глаза, — Я был уверен, что ты сам в последнее время не хочешь, — он улыбается шире, тянется за поцелуем, который Коля с радостью дарит, наконец-то расслабляясь в руках старшего и давая тому залезть тёплыми, чуть шершавыми ладонями под футболку, огладить впалый живот и рёбра.       — Очень хотел! — сейчас признаться в своём стыдливом желании не так страшно и оно слетает с губ с такой же лёгкостью, как и первый, едва слышный стон — Клаус кончиками пальцев касается твёрдых бусинок сосков, после сжимая их и одновременно с тем утягивая юношу в развязный мокрый поцелуй, от которого голова идёт кругом, а всё тело, точно оголённый нерв, реагирует на каждое мелкое поглаживание.       Ему казалось, что он может расплавиться от языка немца в своём рту, что вытворял такое, на что у Коли не хватило бы ни умений, ни смелости. Клаус откровенно изучал его рот, сплетая их языки и иногда кусая губы, чтобы после, зализать эти места. Он откровенно плывёт, стоит Клаусу, сняв чёрный пиджак, остаться в идеально белой рубашке и, Матерь Божья, в подтяжках, кожаных чёрных подтяжках, которые невероятно притягивали взгляд не только к себе, но и к виднеющимся через ткань рубашки соскам мужчины — твёрдым и совершенным. Других слов Коле было не подобрать.       Его собственная футболка давно валялась на полу, больше не скрывая от немца бледной кожи, которая так и манила оставить на себе роспись укусов. Отзывчивый и очарованный им, русский всё чаще вызывал в Ягере чувство собственника и желание оградить мальчишку от всех невзгод мира, просто закрывая его собой ото всех.       Любопытство Коле была всегда трудно побороть, оттого, сначала надавив на левый сосок мужчины указательным пальцем, он оттягивает ремешок подтяжки, чтобы опустив его, тот шлёпнул прямо по твёрдой бусинке. Шипение и грозный взгляд мужчины неожиданно лишь больше распаляют Ивушкина и он совершенно не может понять, почему раньше не делал ничего подобного. Лишь потом он заторможенно вспоминает, что раньше был незрячим, а после, просто не успевал заметить, как мужчина переодевался с работы в домашнее.       — Проказник, — облизнувшись, хрипло шепчет Ягер, когда младший повторяет своё действие и с затуманенным взглядом прикусывает губу.       Плевать, что очки так и остались на кухне, плевать, что без них он не мог разглядеть полностью образ мужчины и опирался лишь на размытую картинку — всё это не имело значения, когда старший сильнее вжимает его в стиральную машинку и, припав к шее, оставляет на ней темнеющий след. На всё в мире плевать, ведь то, как немец снимает кожаные ремешки и как расстёгивает рубашку, оголяя крепкий торс, всего этого было достаточно даже в размытом виде — без этого Коля бы сдался бы слишком быстро, покрываясь мурашками и содрогаясь в крепких руках мужчины.       — Милый, — Клаус то ли просто зовёт его, то ли делает комплимент, — Дай свои руки, — Коля не смеет не повиноваться такому тону, не смеет ослушаться, когда так сильно хочется большего. Он в жизни не чувствовал себя так отчаянно нуждающимся в таких ласках, в таких безмерно нежных и в тоже время обжигающе страстных прикосновениях.       Клаус связывает его руки тонкими ремешками подтяжек, мурчит на ухо, чтобы Коля не боялся сказать, если будет больно или не удобно, а после, уже хочет стянуть успевшие намокнуть от предсеменной жидкости тонкие домашние шорты с младшего, и собирается взять того в рот.       — К-Клаус! — протестующе зовёт Коля, сводит ноги и прикрывает себя связанными руками, — Можно я?..       Прежде, чем опешивший мужчина успеет что-то сказать, Коля спускается со стиральной машинки и, расположившись между ног немца, гладит того через ткань брюк, с особенным удовольствием проходясь намотанными вокруг запястья ремешками. Клаус завороженно наблюдает за возлюбленным — для русского была большая редкость проявлять свои фантазии и желания в постели, поэтому он не смел прерывать младшего за делом.       Коля сомневается в своих действиях всего на секунду, когда, расстегнув ширинку и приспустив штаны мужчины вместе с бельём, видит крупную налившуюся кровью плоть, что гордо вздымалась вверх. В ладони член немца ощущается горячим и тяжелым, Коля в начале немного неуверенно проводит по нему вверх-вниз, прежде чем вобрать в рот и почувствовать власть над мычащим мужчиной, что упирается руками в машинку за спиной Коли и сдерживает себя, чтобы не толкнуться глубже в горячий плен рта возлюбленного.       Ему нравится обводить кончиком языка венки на стволе мужчины, поразительно нравится солоноватый вкус естественной смазки на губах и тихие выдохи сверху. Он ласкает мужчину пальцами, проходясь ими по основанию члена и перекатывая яички. В силу отсутствия великого опыта, Коля не может принять Ягера полностью, поэтому приходится активней помогать себе руками и, отзеркаливая плутоватую усмешку старшего, проводить кожаными ремешками по слюне на подбородке, смешанной с предэякулятом, когда он сам отстраняется с пошлым хлюпом и выпускает плоть мужчины изо рта.       Коле нравится, как у Клауса напрягаются мышцы пресса, как более явными становятся тренированные мышцы и как вздувается вена, бегущая от паха вверх, чуть по диагонали. По ней он проводит сначала полоской ремешка, а после губами, чуть прикусывает кожу, срывая со рта старшего низкое утробное мычание.       Он лижет от основания до головки, толкается кончиком языка в уретру, прикрывает глаза от удовольствия, о котором никогда раньше не догадывался, сдерживаясь и не позволяя себе лишней свободы в ласках. Коле хотелось, чтобы Клаус схватил его за волосы, чтобы прижал ближе и, прости Господи, шлёпнул хотя бы разок. И без того яркий румянец багровеет и он поднимает глаза вверх. Ох, пресвятые угодники! Ягер смотрит на него таким тёмным взглядом, таким изучающим и безмерно довольным, что мурашки бегут по бледной коже, а мокрое пятнышко на шортах только растёт в размерах.       Его сажают обратно на стиральную машинку и ему неймётся поскорее получить желаемое, поскорее почувствовать Ягера везде. Клаус гладит его медленно и мучительно, но определённо успокаивающе — старший всегда знал, когда его нужно успокоить. Казалось и что в этом такого — быть захваченным желанием? Вот только в силу возраста и неопытности парень мог себе навредить, поспешив.       — Тише… — ласково зовёт мужчина, тому явно было самому непросто держаться, но он был обязан.       Коля тяжело дышит, подрагивает от давящего возбуждения и неудобной позы и из-за связанных рук. Клаус понятливо кивает и развязывает его запястья, откладывает подтяжки в сторону, а после, нежно целует руки юноши, на которых остались красноватые следы от ремешков.       — Ты уже совсем на пределе, — отчего-то столь простые слова немца кажутся невероятно пошлыми и заставляют русского стыдливо отвести взгляд, — Я люблю тебя, Коля… — шёпот мужчины и его руки, стянувшие последнюю тканевую преграду, вырывают из парня просящий скулёж и нетерпеливое ёрзанье, — Тише, мой хороший… — Клаус тянется за лубрикантом в настенном шкафчике, а после, выдавив достаточное количество на пальцы, разогревает жидкость.       Коле до одури нравилось, как мужчина подготавливал его каждый раз, медленно и неторопливо, палец за пальцем проникая внутрь, надавливая на упругие стенки. Даже несмотря на его собственную нетерпеливость, желание получить как можно больше и как можно скорее пересиливало. Ему нравилась та забота и нежность, с которой Клаус растягивал его нутро под себя.       Коле нравилось то, как Ягер придерживал его свободной рукой за спину, когда задевал внутри чувствительный комок нервов, от касания к которому у Коли фейерверки перед глазами взрывались и по телу бежала безудержная дрожь.       Коле до умопомрачения нравилась улыбка Клауса, его успокаивающие поцелуи и низкий шёпот, слова которого порой было совсем не разобрать. Коле нравилось чувствовать себя таким нужным и бескрайне любимым. Это было самое прекрасное, что он обрёл после всех тех мук и приключений, после ссор и врачей. Он обрёл Клауса. Нашёл свой дом, где без него не смыслили жизни и без которого он бы сам загнулся.       Проникновение происходит плавно и совершенно безболезненно. Ягер держит его почти что на весу, проводит носом по его острым ключицам и целует, о Боже, как же Клаус его целовал — так нежно и искренне, так, словно дороже Коли на свете не было ничего. Как же он надеялся, что от его вновь робких касаний мужчина чувствует тоже самое, чувствует, насколько тот важен и нужен.       — Ах, Клаус! — с губ срывается стон, когда с очередным плавным толчком мужчина задевает в нём заветную точку, — Я… Ох, Клаус! — ему хочется сказать, попросить, но сбитое дыхание едва ли даёт ему хоть слова связать, — Пожалуйста, ах!..       — Что ты хочешь, Коля? — хриплый шёпот мужчины бьёт прямо в пах. У Ивушкина глаза закатываются и стон за стоном слетают с губ.       — Шлёпни! — долгожданная просьба самую малость удивляет немца, но тот с усмешкой выполняет желание мальчишки, шлёпая того по бледной ягодице, на которой тут же расцветает след от ладони, а сам русский довольно прикусывает губы и мычит «ещё!».       Клаусу нравилось, как открывался перед ним столь зажатый юноша и плевать, что не пройдет и часа после всего этого и он станет прятать глаза и говорить, что ему неловко. Плевать, ведь такие просьбы делали их все ближе к настоящему, они точно ознаменовали выздоровление мальчишки. Его мальчишки.       Пик наступает прежде, чем Коля успевает коснуться себя — всего одно незапланированное касание тыльной стороны ладони Ягера по члену русского и тот с громким мычанием изливается между их тел и обмякает в руках возлюбленного, которому хватает всего пары толчков, чтобы обильно кончить внутрь младшего, что с блаженной улыбкой глядел на него из-под полуприкрытых век.       — У меня потом задница будет в форме стиральной машинки, — смеётся юноша и щурит глаза на старшего.       — Ничего страшного, я разомну её тебе, — Клаус обтирает их полотенцем, помогает младшему прийти в себя, а после, даже приносит тому ещё одни свежие штаны — шорты с пятнышком от предэякулята предусмотрительно кидает в стирку.       — Ловлю на слове! — улыбка не сходит с губ, когда он, чуть прихрамывая, идёт на кухню — ужин сам себя не доготовит.

· · • • • ✤ • • • · ·

      Сидеть у камина с кружками травяного чая, от которого клубами шёл пар, было одним из самых любимых их занятий. На журнальном столике лежали пустые тарелки из-под пирога, Дитер сопел на своей лежанке, а тюльпаны, принесённые Ягером и оставшиеся в самом начале без внимания, стояли в стеклянной вазе на полке камина. Уже как с час они полулежали переплетя ноги и пили чай, говорили обо всём на свете, вспоминая и делясь новостями.       Коля рассказал про матушку, что ещё ранним утром прислала ему пёструю открытку с медвежонком в стразах и цветах, рассказал о том, что она стала чаще писать и, кажется, мало-помалу смирилась с их с Клаусом отношениями. Не сказать конечно, что Коля вновь проникся к ней доверием, но всё же, их отношения стали проще.       С друзьями тоже всё было хорошо, парни даже угрожали, что приедут в гости, уж больно им не имелось посмотреть и узнать, что за «чел» такой их друга в голубые сети поймал и теперь так крепко удерживал при себе. Клаус конечно же смеялся над его рассказами, говоря, что примет друзей Николая в своём доме, только если они не доставят проблем и что не будут чудить. Коля активно кивал, хоть и знал, что уж кто-кто, а его товарищи смогли бы потрепать немцу нервы, без злобы конечно, но темпераментами точно столкнулись бы.       Клаус же рассказывает про работу, про виднеющийся на горизонте отпуск и поездку по любимым местам мужчины в его стране. Коля с радостью составит ему компанию, шутит только, чтобы Ягер Тилике с собой не брал, а то младший немец чуть ли не каждые выходные проводил у них, упрашивая Колю переводить его слова на русский, чтобы порадовать подружку полицейского. Как раз из-за последнего Ивушкин задумался о возможной работе в Германии, всё-таки сидеть на шее у Клауса было как минимум унизительно, а работа в мастерской пока что была ему не по силам.       — Я вчера подал документы в школу переводчиков, пройду курсы и смогу официально работать, — он отпивает из кружки ароматного чаю, что пах лавандой и шафраном, а после, ставит кружку на стол рядом с футляром от своих очков.       — Мои поздравления! — улыбается мужчина и повторяет действия младшего, — Когда начнутся занятия? — он ложится на спину и утягивает юношу на себя.       — Не знаю пока, на следующей неделе пришлют расписание, — мурлычет ему в ответ русский и, положив голову старшему на грудь, прикрывает глаза.       С Ягером у них было впереди огромное количество планов, начиная от самых простых, вроде похода за покупками, и заканчивая самыми масштабными, такими, как продажа бабушкиного дома и путешествиями. Во всяком случае, это были именно те планы, о которых догадывался Коля, но вот только он совсем не мог знать о том, что у Клауса всё было продумано куда дальше и куда неожиданней и интереснее, чем у него. От этой мысли у Ягера срывается с губ смешок, а на вопросительное хмыканье русского ему приходится лишь отмахнуться, сказав, что он никак не ожидал, что Коля встретит его ужином.       — Сам знаешь, это самое простое, что я мог сделать, —простым, правда, готовку было не назвать, но это было одно из немногого, что он мог начать вновь делать и осваивать с обретением зрения.       — У тебя хорошо получилось, жёнушка, — смеётся мужчина, получая от младшего возмущённый тычок в плечо и фырканье. Вот только этот лисёнок даже не догадывался о небольшой коробочке в синем бархате с кольцом внутри, что лежала в кармане пальто Клауса.