Библиотекарь

      Поток белых снежинок под воздействием ветра кружился в воздухе, создавая на улицах атмосферу чего-то таинственного. Зима — в целом замечательное время года, однако Саске совсем её не любил. Слишком много противоречивых воспоминаний, неприятнейшими из которых стали события пятого декабря ровно тринадцать лет назад. Это был точно такой же зимний вечер, совершенно точно не предвещающий какой-либо беды. Мать, отец и шестилетний сын прогуливались по парку, планируя зайти на популярную в их городе барахолку за ёлочными игрушками по низкой цене — единственная в семье женщина подсуетилась. Всё-таки, новый год скоро, а у них ни ёлки нормальной, ни игрушек. Надо исправлять! Этот праздник его родители решили отметить, как говорится, с размахом, дабы подарить своему воистину желанному ребенку лишь положительные эмоции. Да и в целом они никогда не скупились баловать его, несмотря на характерное для тех времён нестабильное материальное положение. Однако новый год эта семья так и не встретила — всё произошло по банальному для зимы сценарию: гололёд, водитель не справляется с управлением, родители отталкивают ребенка к обочине и… Смерть. Обоих родителей. Отец скончался сразу, а мать спустя пару дней в больнице. Операция, увы, не помогла. Вспоминать это время Саске тошно даже сейчас. Если бы не тот злополучный день, его жизнь сложилась бы совсем иначе. Не было бы никакого приюта. Не было бы и этих ежегодных посиделок на кладбище с четным количеством цветов в руках. Не было бы ничего того, через что Саске пришлось пройти за всё это время. Он до сих пор ненавидит зиму. Однако, в этом году всё было совсем по-другому: декабрь вовсе не был теплым, как в прошлые годы, а зимняя куртка больше не спасала от холода. Да и электричку последнюю Саске проворонил, гуляя в одиночку по заснеженным улицам. Циферблат часов на его стареньком смартфоне отображает довольно позднее время. Навряд-ли сейчас найдется транспорт, на котором можно было бы уехать. Единственную электричку Саске пропустил, рабочий день шоферов давно окончен — ни автобус, ни маршрутку не поймать, а такси… Дорого. У Саске попросту нет с собой таких денег, а ходить попрошайничать — нет, убейте. Да и кто даст столько денег не внушающему доверия студенту?! Из оставшихся вариантов: либо пойти домой пешком — тридцать километров — застрелиться проще; либо, более реальный вариант, позвонить однокурсникам и напроситься переночевать. А, если повезёт, то и завалиться на какую-нибудь тусовку. Тогда не будет так неловко. Вариант оказался провальным. Во-первых, зарядки хватило только на один звонок — грёбаный телефон не выдержал такого мороза и решил разрядиться раз в двадцать быстрее, чем положено. А во-вторых, так как сейчас канун предновогодней сессии — никто, вероятно, не пожелал устраивать вечеринки в такое время. Все судорожно готовились и, ненароком говоря, Саске тоже не помешало бы.

***

Темный город уже начали освещать вечерние яркие вывески и зажжённые фонари. Хорошо было бы зайти куда-нибудь погреться. Из круглосуточного магазина или аптеки его совершенно точно выгонят, едва он пробудет там больше получаса; наверняка подумают, что вор или бездомный. А выставлять себя таковым Саске вовсе не хотелось. Остаётся только вокзал.       — Оо, парень! Тебе четыре квартала пешком идти до вокзала этого, — добродушно подсказал какой-то незнакомый мужчина, махнув в нужную сторону. Обнадежил, ничего не скажешь… Но делать-то нечего — пошел! Однако, замёрз так, что руки с ногами чувствовать перестал! Вот говорили же ему, надевай под джинсы подштанники, а на руки — варежки. Не послушался ведь… Крутым захотел показаться! Лишь бы теперь проблем с почками не было. Лишь бы…       — Твою ж… Оглядываясь по сторонам, Саске понимает, что забрел совсем не туда: его окружал лишь темный переулок, а впереди — тупик. По обе стороны располагались какие-то неприметные кафешки и кофейни. Сквозь окружающие его и засыпанные снегом окошки Саске сумел разглядеть пустующие столики. И лишь в одном таком окошке Саске приметил тусклый свет. Что за заведение такое, что работает в столь поздний час — непонятно. Бар? Круглосуточный магазин? Аптека? «Библиотека», — было написано на старой вывеске, когда Саске удосужился подойти ближе и прочитать. Может, получится переждать ночь здесь? А если нет, то хотя бы узнать, в какой стороне чертов вокзал. Саске подошёл вплотную, а сквозь морозные узоры на окнах увидел письменный стол с зажжённой настольной лампой и, собственно, кучу стеллажей с книгами. Пока он задумчиво разглядывал причудливые узоры, частично покрывшие запотевшие стекла, и обдумывал, куда стучаться и что сказать, дверь с тихим скрипом отворилась.       — Молодой человек, библиотека давно закрыта, — предупредил тихий низкий голос.       — А, я… Извините, — испуганно пробормотал Саске, от неожиданности растерявшись. — Я не в библиотеку. Я... Я хотел узнать, в какой стороне вокзал. Совершенно неожиданно Саске обнаружил в себе тот факт, что от волнения его язык способен заплетаться, а вместе с ним и неловко тушующиеся на месте ноги. А понял он это, когда забыл про то, что, вообще-то, сначала хотел напроситься погреться; и когда едва не навернулся в сугроб.       — Вам некуда идти? — догадался парень.       — Да, так вышло. Очень неловко вас отвлекать, правда, но сейчас мне правда некуда идти. Парень съежился от холода и, вроде как, что-то обдумывая, поджав губы. А потом внимательно оглядел Саске с головы до ног и произнес:       — Пойдем сюда. До вокзала идти долго, а ты наверняка замёрз.       — Правда?! Саске действительно ушам своим не поверил, когда парень показательно приоткрыл дверь, впуская его внутрь. Помещение библиотеки было теплым, хорошо отапливаемым — жар моментально разлился по бледным юношеским щекам, а по всему телу пошли мурашки. А ведь он уже и не надеялся согреться…       — Школьник или студент? — любопытно поинтересовался парень, закрывая на щеколду большую железную дверь.       — Студент, — вздыхает тяжко Саске и переводит взгляд на своего спасителя. А потом замирает на месте. «Красивый», — думается ему в первую очередь, причем с невероятной досадой и завистью. Мало того, что Саске теперь по гроб жизни обязан этому типу, так он ещё и в его вкусе оказался. Ну надо же. А тип этот, в свою очередь, покоробился с такого пристального взгляда, поэтому, покривив губами, малость неловко произнес:       — Вот так пялиться — дурной тон, ты знаешь? — вздыхает он. — И проходи давай внутрь, чего мы на пороге стоим-то. Саске, честно говоря, почувствовал себя круглым идиотом. В такой ситуации даже имя неловко спросить, не то, что начинать сердечно благодарить.       — Ну и чего ты молчишь, — снова претензия, и снова у Саске ухнуло сердце. — Имя хоть своё назови, студентик.       — Учиха Саске. Саске — это имя. А вы? Или ты? Мы же на «ты»?       — Нет, мы пока не женаты, — саркастический смешок. — Забавный ты. Можем и на ты, в принципе. Я Итачи, и я не такой старый, чтобы всякие студентики «вы-кали» в мою сторону. Саске долго не мог понять, к чему была первая фраза, но когда понял — покраснел до кончиков ушей. Чертова игра слов!       — Может, это не моё дело, но что ты тут так поздно делаешь? Саске вновь чувствует себя идиотом, когда ему ехидно улыбаются.       — Я тут работаю. И живу. Не дожидаясь вполне логичных вопросов по типу «Где ты, черт возьми, живёшь?!» или «Где тут вообще можно жить, тут же одни книжки кругом?!», — Итачи проследовал вглубь читального зала и, зайдя за самые дальние стеллажи — образовался возле небольшой двери.       — Будто портал в другой мир. Саске поежился, слыша в ответ лишь смех и:       — Проходи давай. До чего же беззаботно. И… это его безропотное доверие к незнакомому человеку поражает. Хотя, что тут говорить, когда Саске сам зашёл непонятно куда, ночью, да ещё и к незнакомому мужчине. Вдруг этот Итачи маньяк, проворно втёршийся в доверие и ожидающий, когда Саске ляжет спать, чтобы связать и как следует поразвлечься с беззащитным телом. «О чем ты только, Саске, думаешь», — досадно думается ему же, и он взглядом окидывает небольшую комнатку, сделанную, вероятно, из какой-нибудь подсобки. Однако, помещение довольно уютное, стоит отметить. Простой интерьер не вызывал подозрения; не было никаких красных обоев, огромной кровати и тумбочек напичканных различными приспособлениями для пыток. Также не было и сырого подвала, провонявшегося сигаретным дымом и трупным ядом. Значит, всё-таки не маньяк. Наверное. Выдохнув с облегчением, Саске прошёлся взглядом по комнатке чуть лучше: светлые обои, скрипучий паркет, побеленный потолок, небольшая односпальная кровать у стенки, квадратный стол и два стула у окошка. Ах, да, и грубо незамеченный, одиноко стоящий в углу холодильник. Уютно, минималистично, а главное — есть все, что нужно для жизни.       — И ты тут живёшь? — немного удивленно переспросил Саске.       — Уже почти четыре года, — присаживаясь на стул, спокойно ответил Итачи.       — И тебе нормально? Итачи усмехается:       — Не сказал бы, но больше вариантов нет, — и отхлебывает остывший чай из белоснежной кружечки. — Присаживайся. Чай будешь? Саске, кивая, присаживается. Есть хотелось знатно, а отогреть трясущиеся конечности горячим чаем — подавно.       — Ты, наверное, мало зарабатываешь, — предположил Саске, глядя на то, как Итачи заливает воду в чайник из пятилитровой бутылки.       — Для жизни хватает. И, честно говоря, хватает только на нее, — пожимает плечами. — Обо мне говорить неинтересно, даже не думай расспрашивать — скуку смертную нагонишь. Лучше о себе расскажи. Как тебя такого распрекрасного на улицу выгнали, а? Саске фыркнул:       — Никто меня не выгонял.       — Сам ушел? — щурится ехидно Итачи. Саске мотает головой.       — На электричку опоздал, — говорит он и переводит взгляд на разочарованного Итачи.       — Так неинтересно. Я то думал, что ты мне драму поведаешь! Как ты героически отстаивал свою точку зрения перед родителями, а те тебя совершенно несправедливо выставили. А ты… Раздолбай, — вздыхает расстроенно. — Кстати о родителях. Раз опоздал на свою электричку — позвони, предупреди, что не приедешь.       — Да нет у меня родителей, — вздыхает в ответ. — Я в общаге сейчас живу, а общага на другом конце города.       — О… — тянет неловко Итачи. — Извини, соболезновать не буду — у меня тоже никого нет, но…       — И не надо, — кивает Саске, обрывая неприятный разговор. А Итачи и не продолжает, за что Саске ему безмерно благодарен. И за ночлег, и за налитый в кружечку кипяток, и за чашку с печеньем — тоже благодарен.       — У меня только зелёный, — немного замялся Итачи, имея ввиду чай. — Я надеюсь, ты ничего против не имеешь.       — Не имею, — мотает головой. — В конце концов, я же к тебе напросился. А воротить носом, ну… Итачи добродушно рассмеялся, окуная в чашечки чайные пакетики.       — Слушай, а чего ты решил меня впустить? — спрашивает, чуть улыбаясь. Он был таким сонным, что происходящее казалось лишь иллюзией. Будто и нет всего этого, а он сам — до сих пор стоит на пустынной улице и не знает, куда идти.       — Да я оглядел тебя сначала, подумал: «Не, не впущу его. Оборванец какой-то. Глядишь, ограбит, изнасилует». А потом я личико твое милое разглядел, подумал: «Нет, этого очаровашку я сам изнасилую». Саске обиженно хмурится, глядя на этого острого на язык парня.       — Жалко мне тебя стало, — вздыхает устало Итачи. — Я когда смотрел на тебя из окошка — вообще думал, что ты несчастная потеряшка. Вышел — а там взрослый парень. Вот так ирония. Саске чуть смутился, отведя взгляд, а потом и вовсе возмущённо выпалил:       — Мне, вообще-то, девятнадцать! Почему ты воспринимаешь меня как ребенка?!       — О, так ты всего на пять лет моложе меня! Я думал, ты гораздо младше, — призадумался Итачи. — У тебя мм… миловидное лицо. Наверное, из-за этого я посчитал, что тебе шестнадцать. Или даже меньше…       — Шестнадцать?! — как умалишённый переспросил Саске. — Настолько всё плохо?       — Почему плохо? Хорошо это. В сорок будешь выглядеть на двадцать пять максимум! И — в красивом лице вовсе нет ничего плохого, — улыбается Итачи чуть хитро.       — Красивом? — снова переспрашивает, но в ответ слышит лишь смех, поэтому поспешно пытается перевести тему. — А тебе, значит, двадцать четыре? Итачи подпирает кулаком подбородок и продолжает улыбаться. Про чай они оба забыли, согревшись с первых двух глотков.       — Да. Но, в отличие от тебя, я выгляжу на свой возраст, да? — усмехается.       — Вовсе нет! Просто у тебя вид уставший, будто ты не высыпаешься. Итачи покривил губами.       — Чего не отнять, — сказал, а потом вдруг резко вспомнил: — Завтра четверг. Тебе же на пары, студентик. Ложись-ка ты спать.       — А как же ты? — изумился Саске. — Тут всего одна кровать! Стой! Ты же не собираешься?!..       — Боже упаси. Мне ещё нужно работу закончить. Я до утра не управлюсь, чего уж греха таить. А ты ложись. С этими словами он, сладко потягиваясь, встаёт на ноги и подходит к постели: складывает аккуратно покрывало, отодвигает краюшек одеяла для удобства и взбивает перьевую подушку; после чего отходит в сторону, показательно разводя руками, мол: всё для вас, сударь.       — И не брезгуешь в свою постель кого попало пускать? — ехидно улыбается Саске, стягивая с себя одежду.       — Ты, вроде как, чистенький, опрятный, да и пахнешь приятно. Так уж и быть, спи в моей кровати, а… Мне отвернуться?       — И кто мне про дурной тон втирал? — спрашивает Саске с досадой скорее самого себя, нежели Итачи. Он разделся и лёг в свежую холодную постель. Итачи, сложив все кружки в раковину, в пол голоса сказал: «Спокойной ночи», — и потушил свет.       — Спокойной ночи, — эхом отозвалось ему в ответ. Итачи кивнул и прикрыл за собой дверь, оставив Саске одного. Сон пришел быстро. Вот так и познакомились.