Шафраны

Весна — по-настоящему прекрасное время года. Весна — пора любви, радости, будущего. Весна — когда всё цветет не только снаружи, но и внутри. Весна никого не оставляла равнодушным, даже солдат, вдоволь насмотревшихся за свои недолгие жизни на останки своих товарищей, валяющихся среди цветов и ярко зеленой травы, на которой вместо капель росы на солнце поблескивали капли алой крови. Несмотря на это, приход весны был чем-то особенным: зима ушла, а значит, начинается жизнь. Но ночи всё еще были холодными, до омерзения холодными. Жан посильнее запахнул свое пальто и начал растирать ладони, сосредоточив взгляд куда-то далеко за стену Мария. Ночные дежурства давались ему нелегко, особенно в такую погоду. Но он знал: с наступлением утра станет легче, теплее и ярче. Однако сегодняшняя ночь была особенно холодной, хоть и не снежной. На то были две вероятные причины: либо сказалось отсутствие горячего чая, который хотя бы немного, но спасал в такие дни, либо то, что сегодня напарником Кирштайна была Микаса, от которой исходил такой мороз, будто бы стоило её задеть хотя бы кончиком пальца, и с нее спадет сугроб снега. Выдалась бы такая волшебная возможность — несколько часов нахождения с Микасой под ночным небом — пару месяцев назад, и Жан, наверное, умер бы от счастья. Но не тогда, когда его непревзойденная Аккерман лишилась смысла своего существования — Эрена, мать его, Йегера. Как хорошо, что этот придурок наконец-то свалил далеко за море и дал всем от него хоть немного передохнуть, и как ужасно он поступил с Микасой, зная, что она без него превратится в безжизненное нечто, похлеще того же титана. За четыре часа пребывания на стене Микаса произнесла ровно два слова — «хорошо» и «чисто». В остальное время девушка сосредоточенно-скучающе прохаживалась туда-сюда и изредка садилась на край ледяной бетонной стены, игнорируя нравоучения Жана, что она так может заболеть. Да хоть кипятком её облей — и бровью не поведет, настолько ей плевать. Видеть её такой Жану было нестерпимо больно, каждый раз, как клинком по сердцу. А самое страшное то, что никто, абсолютно никто кроме Смертника не мог исправить эту ситуацию. Но Кирштайн не мог оставить всё так. Микаса должна улыбаться, должна радоваться каждому прожитому дню, хоть и без Эрена, как и все остальные. Да, горечь, тоска и боль никуда не исчезают из душ израненных солдат, но, чёрт возьми, началась весна! Жан неуверенным шагом подошел к Микасе и тихо спросил:       — Ты не замерзла?       — Нет, — короткое, резкое.       — Я выстою до рассвета, а ты можешь вернуться в…       — Я же сказала, что не замерзла, — не дала договорить Аккерман, даже не поворачиваясь к своему собеседнику.       — Хорошо. Теперь уж точно лимит слов с её уст на сегодня исчерпан. Жан громко впустил в легкие ледяной воздух и решил отдалиться от девушки на несколько метров. Он почувствовал в её голосе раздражение, а уж бесить Микасу ему совсем не хотелось.       «Что же я могу сделать?» — пронеслось у него в голове. «Она должна улыбнуться, должна…»

***

Вернувшись на рассвете в часть, Кирштайн не спешил насладиться относительно теплой постелью и упасть в её объятия. Он опустился на стул и запустил руку в густые, уже прилично отросшие русые волосы, размышляя.       — А что я могу сделать? Снова надеть парик и притвориться Йегером, прийти к Микасе и сказать: «Я вернулся»? — иронично произнес он вслух, забыв о том, что находится в комнате не один.       — А почему нет? — прозвучал сонный голос Конни. Жан обернулся на своего заспанного соседа и раздраженно фыркнул.       — Давно пришел? — спросил Спрингер, протирая глаза.       — Только что.       — Так ложись спать, у тебя еще есть пара часов. И кстати, что ты там про Микасу и парик говорил?       — Ничего, тебе приснилось, — отмахнулся Кирштайн.       — Нет, такое мне точно не снится. Ты что задумал, жеребец? — Конни резво поднялся с постели и потрепал товарища по плечу.       — Отвали, Конни. Но неотступный Спрингер всё же настоял на ответе одним только своим взором.       — Я, — замялся Жан, — не могу больше видеть её такой.       — Микасу? Согласен, после ухода Эрена на миссию она совсем уж погрустнела. Помнишь ту тренировку, когда она неправильно прикрепила УПМ и свалилась с дерева?       — Конечно помню. Это на нее совсем не похоже, — выдохнул Жан.       — Так а что ты собираешься делать?       — Не знаю, — честно признался солдат. — Хочу хоть как-нибудь её порадовать.       — Подари ей цветы! — незамедлительно предложил Спрингер. — Все девушки любят цветы.       — Чушь, — скептично отозвался Жан. — Микаса вряд ли оценит. Она хоть и девушка, но явно не любит такое. Если не побьет меня ими, то скажет что-то в духе: «Эти цветы могли бы жить дальше, но ты сорвал их, убил, зачем-то принес мне" и так далее.       — Да ну, ей точно понравится! Ну, можешь еще с Сашей посоветоваться, ей виднее.       — Я даже знаю, что она предложит. Хотя, они с Микасой, вроде как, подруги. Жан снова погрузился в размышления. Он испытывает к Микасе недвусмысленные чувства уже столько лет и даже не знает, что она любит и что может её порадовать, кроме Эрена, естественно. Это проблема, но он сможет её решить, ведь он — Жан Кирштайн, ничуть не хуже треклятого Йегера; Жан Кирштайн, умеющий найти выход из любой ситуации. Принести хотя бы мимолетную радость в сердце его возлюбленной — самая важная его миссия на данный момент.

***

В обед Жан всё же вывел недоумевающую Сашу из столовой (хоть и было это очень сложно) в коридор, чтобы никто их не услышал, и сразу перешел к делу:       — Саша, чем можно порадовать девушку? Кроме еды, — сразу предупредил подругу Кирштайн.       — Хмм, — промычала Блаус, задумчиво пережевывая булку. — Подари ей цветы.       — И ты туда же. Это глупо!       — Почему? Это элементарное проявления внимания, вообще-то. А кого ты радовать собрался? — с подозрением спросила девушка, заведомо зная ответ на этот вопрос.       — Хотел бы порадовать тебя — стащил у офицеров мяса, не переживай, — саркастично ответил юноша. — Саша, ты можешь узнать у нее, только аккуратно, что она любит? Спустя столько лет дружбы Саша знала, о ком идет речь. Все знали, кроме самой Микасы.       — Я попробую, но ничего не обещаю, Жанусик.       — Не называй меня так, картофельная голова. Уж постарайся.       — Ладно-о-о, — протянула девушка и, развернувшись на каблучках, вернулась обратно в столовую. Через час нервных ожиданий в комнате раздался приглушенный стук в деревянную дверь. Жан резко распахнул её и впустил Блаус внутрь.       — Ну? — выжидающе спросил Кирштайн.       — Я правда попыталась, но ничего так и не узнала, прости, — Саша виновато опустила глаза. — Микаса — сплошная загадка! Её просто невозможно вывести хоть на какой-то разговор.       — Да не ори ты так, — шикнул Жан. — Может зря я это всё… — почти что прошептал он и повернулся к окну.       — Жанусик, идея с цветами не такая уж и плохая. Сомневаюсь, что Эрен когда-либо делал для нее такое.       — И где я их сейчас достану? — почти смирившись с этим идиотским предложением спросил солдат. — Начало марта, даже снег еще не до конца растаял.       — Я знаю где! Ближе к восточной части стены есть одна поляна, там уже сейчас наверняка появились первые подснежники, а через неделю-две начнут цвести шафраны. Они очень красивые и даже чем-то похожи на саму Микасу.       — Шафраны… слышал что-то такое. Ладно, спасибо. Можешь идти. Блаус по привычке отдала честь и быстрым шагом покинула комнату Кирштайна. Тот плюхнулся на кровать и, глядя в потолок, начал продумывать свой отчасти абсурдный план по «воскрешению» Микасы. Подснежники не слишком воодушевляли его: уж слишком они простенькие. А вот шафраны его заинтересовали, особенно после слов Саши о том, что они похожи на Микасу. Юноша крайне заморочился и даже подготовил на клочке бумаги речь: «Эти цветы, Микаса, такие же прекрасные и загадочные, как и ты. Они появляются с приходом весны и дарят всем вокруг радость подобно тому, как и ты появилась в моей никчемной жизни…»       «Что за подростковая бредятина?!» — спросил сам себя Кирштайн и со злостью откинул клочок бумаги в сторону. И всё-таки он не обладал стратегическим мышлением, его сильная сторона — действовать по ситуации. Поэтому придумывать слова наперед было плохой затеей.       «А может собрать букет и подкинуть его ей, пусть подумает, кто ж мог это сделать… Нет! Не будь трусом, Жан!»

***

Прошло ровно две недели. Настал день Х. Саша с уверенностью предсказала своему влюбленному товарищу день, когда он сможет собрать скромный, но красивый букет из первых шафранов. Погода уже заметно наладилась, казалось, что даже жарко. Жан, хоть и не расставаясь с мыслями а-ля «что я делаю?», всё же выудил себе полтора часа перерыва и смог незаметно, с помощью прикрытия Флока, ускользнуть к восточной части стены за своей «добычей». Нужную поляну он нашел не сразу, хоть и Блаус вполне доходчиво объяснила ему, где она находится. Вокруг не было ни единой души, что удивительно. Жан невольно вспомнил своё детство, как он гулял с местной ребятней днями напролет, особенно весной и летом. Холод он ненавидел всегда. Вспомнил, как на похожей полянке ловил бабочек, хоть и было это занятие весьма сомнительным: всего спустя несколько лет Жана так же поймал титан, только прямо в руку, а не в сачок. И чем же бабочки хуже людей? Вечерело, поэтому нужно было как можно скорее собрать цветы и спешить на дежурство. Сегодня ночью Микаса должна была дежурить с Сашей, но последняя, по очередной просьбе Кирштайна, с мольбой попросила Ханджи поменять её на Жана, мол она съела что-то не то и уж точно не выстоит на стене ни минуты. Главное, чтобы Блаус никому не растрепала о том, что собирается сделать Жан. Отряхиваясь от колючек, грязи и мошек, Кирштайн даже подумал, что лучше бы всё-таки купил гребанные цветы на базаре. Но данная мысль быстро улетучилась, когда он добрался к своей цели. Была в этом своя романтика, такая простецкая, даже детская. Но Жану всего-то (или уже?) девятнадцать лет, пора бы уже начать заниматься элементарными житейскими делами, а не только титанов кромсать. Он на долю секунды оторопел: немногочисленные шафраны действительно были чарующими. Нежные, но в то же время дерзкие и темно-фиолетовые бутоны завораживали своей изящностью и простотой. Несмотря на холод и снег, они непреклонно выбирались наружу.       «Забавно». Шафраны выглядели настоящим олицетворением весны, лучшего и не придумаешь. Жан искренне удивился, что какие-то растения действительно могут так радовать глаз. Возможно, что ему и вправду повезет, и Микаса так же оценит их.

***

Жан, старательно пряча свою находку под пальто, едва успел прибыть на дежурство. Микаса уже была на месте. Хоть и погруженная в себя, однако приказы выполняла всегда беспрекословно. И это была еще одна причина неподдельного восхищения ею. Кирштайн неуверенно подошел ближе, изо всех сил стараясь не выдать своего безудержного волнения. Он чувствовал себя очень глупо, будто бы совершает что-то невероятно нелепое. Но, раз уж он здесь, значит, он сделает это. Полная луна, освещающая окрестности и, главное, лицо и силуэт Микасы, явно сыграла Жану на руку. Если уж Аккерман и улыбнется сегодня, то он хотя бы сможет это увидеть благодаря лунному свету.       — Здравствуй. Как… как дела? — чуть ли не заикаясь, начал солдат.       «Ты идиот! Ничего другого не придумал?»       — Нормально, — как и обычно, сухо отрезала девушка. Какая же она красивая, хоть и несчастная, хоть и без прежних длинных смоляных волос, без огонька в глазах… Лицо и тело приобрело еще больше маскулинности, но это её ничуть не портило. Под ночным небом, освещенная луной, ранней весной… Самая желанная, идеальная.       — Микаса, — Кирштайн решил, что чем дольше он будет собираться, тем ближе вероятность того, что он плюнет на всё, а шафраны полетят куда подальше, вниз со стены.       — Да? — отозвалась Аккерман без доли заинтересованности.       — Я…       «Чёрт, да соберись ты уже, тряпка!» Микаса на этот раз даже взглянула на товарища. Возможно, её напрягает такое поведение. От этого проницательного, но в то же время отстраненного взгляда Жан почувствовал, как кожа покрылась мурашками, да так, что его едва заметно передёрнуло.       — Я принес тебе кое-что. Я не обижусь, если ты сейчас бросишь мне это в лицо, но… Он аккуратно достал из-под пальто букет. Благо ни один цветок не пострадал. Жан молча протянул свой презент Микасе в руки, надеясь на то, что она хотя бы не убежит обратно в часть в полном недоумении и злости. Девушка явно искренне удивилась. На её лице за пару секунд сменилось сразу несколько эмоций, но все они выражали одно — небольшой шок и озадаченность, скорее всего.       — Что… зачем это? — вполголоса спросила она.       — Я просто хотел тебя порадовать. Ты постоянно грустишь, не улыбаешься… Просто возьми их, в общем. Он хотел сказать многое. Возможно, наконец-то по-настоящему признаться в любви; сказать, какая она красивая, умная и сильная, и что её тупоголовый объект обожания не стоит тех мучений, которые она испытывала и испытывает сейчас; пообещать сделать её самой счастливой девушкой в мире и может даже поцеловать. Но он и так позволил себе слишком многое. Микаса еще пару мгновений поглядывала то на букет, то на Жана, который, на удивление, сейчас выглядел вполне решительно, и всё-таки бережно взяла фиолетовые цветы в свои руки, едва коснувшись холодных и поцарапанных пальцев Кирштайна. Жан облегченно выдохнул.       «Ну давай же… улыбнись, Микаса…» Над ними повисла гробовая тишина. Никто из них не знал, что делать и что говорить дальше. А может, и вовсе ничего не нужно? Она приняла букет, а значит, Жан почти справился. Неизвестно сколько времени прошло, может минута, а может и целый час, как наконец тишина развеялась тонким голосом Аккерман:       — Они напоминают мне… Сердце забарабанило где-то в висках. «Она же сейчас скажет, что они напоминают ей Йегера! Жан, ты настоящий кретин!» — Кирштайн мысленно ударил себя кулаком по голове. Она не договорила, а просто…       …улыбнулась. Впервые за долгое время её бледных тонких губ коснулась легкая, но такая светлая улыбка. Жан обомлел, увидев это, но где-то за ребрами эта улыбка отозвалась ярчайшим светом, которого ему так не хватало. Он счастлив. Он смог. И неважно, что улыбается она потому, что шафраны напомнили ей Эрена. Но в голове Микасы всплыло воспоминание совсем не о сводном брате, нет. Девушка вспомнила, как, будучи маленькой, её папа принес домой огромный букет красивых фиолетовых цветов, а мама поставила их в вазу, на подоконник. Маленькая Микаса любовалась ими каждый день, зная, что в мире наступила весна.