Коррозия

Когда утихнет скрип этой долбанной кровати?.. Он изводит меня. Впивается в мозг раскалённой иглой, выжигая содержимое черепной коробки и превращая в липкую однородную массу. За что мне это? Разве я сделал что-то не так? Разве не достаточно сильно любил её? Или моя искренняя любовь для неё ничего не значила? Со смерти отца прошло много времени; я думал, она справилась с потерей. Ведь до сих пор справлялась. Проглатывала обиды и двигалась дальше, как бы горестно ни было. А сейчас… Сейчас что-то пошло не так. Мать пропала: нечто примерило её личину. То был сгусток грязи и мерзости. Безбожное существо, добровольно скинувшее со своего чела длань Господню и с отвращением плюнувшее в его озаряемое светом лицо. И сейчас сея тварь неистово прыгает на мне, отчего комната полнится странными мокрыми звуками и скрипом моей еле живой кровати. Лунный свет озаряет её нагое, усеянное крошечными капельками пота тело. Груди колышутся в такт рваным движениям. Она улыбается и, на мгновение замирая, начинает изрыгать из своего гнилого рта слова о любви и преданности. О том, какой я хороший мальчик. Ненавижу. Она начинает ускорять темп, и на сей раз я более ярко ощущаю, как её гнилое нутро заглатывает меня. Всё глубже и глубже. Оно пульсирует и, подобно яду, истекает прозрачными соками. Веки мои опускаются, хоть как-то стараясь оградить хрупкое сознание от происходящего. Я ещё закрыл бы уши, но в запястья вцепились её острые, давно не стриженные ногти. Самое странное, что моё тело реагирует на неё. Почему? Неужели я такой же?.. Боже, позволь мне просто потерять сознание…

***

Босые ступни утопают в рыхлой сырой почве. Еле передвигаю ногами, выжимаю из себя последние силы. Нужно спешить, пока то существо не проснулось. Небось сейчас сладко посапывает, укрывшись моим одеялом. Сомневаюсь, что когда-нибудь вообще прикоснусь к той кровати. Пронизывающий ветер диким зверем закружил вокруг меня, будто пытаясь укусить. С приходом темноты холод совсем не чувствуется. Минуло несколько минут прежде чем я замечаю отряд патрульных из двух человек. Они двигаются мне навстречу, о чём-то оживлённо переговариваясь. Один из солдат поворачивает голову в мою сторону и дергает товарища за плечо. Ноги продолжают движение, постепенно приближая измождённое тело к двум застывшим фигурам. Наконец подхожу к ним почти вплотную, и те замирают. На лицах вырисовываются недоумение и ужас. Что-то не так с моей внешностью? Опускаю взгляд вниз и только сейчас до меня доходит: я полностью голый. А ещё запачкан той прозрачной жидкостью, что выделяло существо. Жидкость покрылась тонкой корочкой и немного стянула кожу. Неприятное ощущение. Один из солдат дрожащей рукой дотрагивается до моего худого плеча и спрашивает, что произошло. Я тут же приоткрываю рот, и с потрескавшихся губ срываются только три слова: «надо мной надругались». Указываю пальцем в сторону моего дома, и во взгляде солдата проскакивает злоба. Безмолвно накинув мне на плечи свой красный плащ, мужчина быстро переглядывается с товарищем и лишь одним кивком головы договаривается с ним о том, что нужно сделать дальше. Я прекрасно понял, что произойдёт, ведь именно за этим я сюда и шёл.

***

— Эй, Йохан, о чём задумался? Голос Марии не сразу вытащил заплутавшее сознание на поверхность. Её пытливый взгляд буравил моё лицо, призывая ответить на вопрос. Я к ней так и не повернулся. Вскоре девушке надоело внимать тишине. Недовольно прищурившись, она предприняла повторную попытку обратить на себя внимание: — Что думаешь насчет предстоящей операции? Ах, точно. Изначально у нас была чётко поставленная задача — провести боевые учения, но тут один из солдат высказался за то, чтобы выслужиться перед руководством посредством внезапного нападения на вражеский лагерь, как все поддержали. Даже капрал. Были и несогласные, но их малочисленные голоса затерялись в одобрительном гуле большинства. Ради какого-то сомнительного признания высшими чинами идти на убой? Идиоты. Осознав, что я не намерен вести с ней диалог, Мария презрительно фыркнула и зашагала к остальным солдатам, которые уже закладывали взрывчатку у северной стены вражеского лагеря. Несколько дней назад она предлагала переспать, но не сложилось. Теперь Мария меня недолюбливает. А всё из-за того, что я отказал в удовлетворении её похотливому нутру. Знала бы она, что моя тяга к противоположному полу умерла ещё в период переходного возраста. Теперь всех желающих я отваживаю, отчего после в спину летят насмешки, а в глазах читается лишь укоризненное «неполноценный». Прогремел взрыв. Я не стал дожидаться остальных, а сразу рванул вперёд, растворяясь в пыльном облаке. Кто-то яростно прокричал мне в спину, но я не отреагировал. Сейчас для меня существовали лишь поле боя да многочисленные паразиты, коих принято было истреблять. Я сжал рукоять парабеллума. Уж что-что, а убивать мне не претило. Выдёргивание «сорняков» являлось для меня единственным подспорьем для сохранения здравого рассудка. Если время от времени не выпускать пар (а он имел пагубное свойство накапливаться), всё могло вылиться в прискорбные последствия не только для тебя, но и для окружения. Более того, чёрных отступников необходимо уничтожать. «Прополка» всегда поощрялась, а рьяная — и того больше. Главное — не малодушничать. Слыхал я как-то, что на этом однажды поймали девушку из соседнего городка: по глупости проболталась на исповеди после очередного сражения. Усомнилась в нашем долге. Вечером того же дня к ней наведались и прилюдно расстреляли на площади. Да, расстреляли… Внезапно мысль прервалась, и я остановился, щурясь от поднявшейся в воздух пыли. В поле моего зрения попало маленькое деревянное здание с двускатной крышей. Радиорубка? Повезло, конечно, но уничтожить её снаружи не получится: огонёк-то я с собой не прихватил. Придётся зайти внутрь. Стоп. А что если враги уже успели связаться с начальством и запросить подкрепление? Тогда всё пропало. Чёрт. В любом случае, нужно проверить, есть ли эти мрази в радиорубке вообще. Может, они ещё не успели добежать? Если нет — нужно действовать незамедлительно. Только я хотел пробраться к передней части сооружения, как увидел три размытые фигуры, стремительно бегущие в мою сторону. Я поджал губы, прижался спиной к деревянным доскам и зажмурился. Канула в Лету моя возможность без лишнего шума лишить их радиосвязи. Что же делать? Я выглянул из-за угла и замер. На вид всего лишь сопляки. Двое облачены в чёрную униформу, а третий, что бежал посерёдке — в белую. Должно быть, не обычный рядовой. И, судя по всему, слепой… Из-за дыма я не смог достаточно чётко разглядеть, но его глаза… С ними точно было что-то не так. Я не шевелился. Послышалось звяканье ключей. Отступники поспешно отпёрли дверь и молча зашли внутрь. Начали переговариваться. Зашипело оборудование. Чёрт! Они вот-вот начнут налаживать связь со штабом! Я понимаю, что должен воспрепятствовать этому, но… Если сопляки хорошо натренированы, они пристрелят меня уже на пороге. И воспользоваться эффектом неожиданности не выйдет: кто-то из троих точно дежурит у двери. Уголки губ невольно поползли вверх. Что я вообще делаю? Уж не пытаюсь ли придумать отговорку собственному бездействию? А может пора бы уже наконец признать очевидное? Признать страх смерти. А, Йохан? Может хватит лгать самому себе? Те трое, должно быть, уже связались с командованием и запросили подкрепление. Всё, трубите в горн, мы доигрались. Истребление нашего отряда — лишь вопрос времени. Хотя нет, не всех поубивают. Некоторых оставят на сладенькое: для допросов, пыток и издевательств. Я хотел было рассмеяться, но вовремя сдержал себя. Кажется, я встречусь с ней намного раньше, чем предполагал. Вы только посмотрите, какая трудяга. Уже подбирается ко мне из недр земли, норовит облизать пятки своим скользким ледяным языком. Нет, я отказываюсь подыхать один! Пусть я и не принёс никакой пользы в этой заведомо провальной операции, но по крайней мере захвачу с собой кого-нибудь из тех детишек. Всех троих на тот свет не затяну, но хоть одного… Под аккомпанемент грохота и истошных криков, разносившихся из каждого уголка лагеря, я осторожно приблизился ко входу в радиорубку, бесшумно вытащил парабеллум из кобуры и замер. Томительное ожидание вскоре прервал скрип резко распахивающейся двери. Тот, кто её открыл, не спешил выходить наружу и явно чего-то выжидал. Моё тело закостенело, мысленно приказывая каждой клеточке внутри себя сделать то же самое. Лишь сердце не послушалось и гулко грохотало где-то в висках. Спустя несколько долгих секунд чья-то нога наконец соизволила переступить порог. Не теряя времени, я схватил отступника за горло, резво потянул на себя и предплечьем сдавил ему шею. Тот от неожиданности хрипнул, однако не стал сопротивляться. Мальчишка в белоснежной форме, как я и предполагал, был слеп. Прижав его к своей груди и приставив парабеллум к виску, я медленно прошёл с ним в радиорубку. На губах зазмеилась улыбка, стоило взгляду зацепиться за испуганные лица товарищей мальчишки. Они застыли на месте и, держу пари, прямо сейчас перебирали в голове все возможные варианты спасения своего дружка от плохого меня. Спрошу для начала о расположении штаба и состоянии заложников. Хоть это и бессмысленно. Но, как и ожидалось, в ответ получаю лишь тишину, прерываемую хрипом слепого мальчишки. Он постепенно задыхался, и я это прекрасно осознавал. — Чего молчите, мрази?! Хотите, чтобы я его грохнул?! А может, мы возьмём его себе на опыты? Разберём по кусочкам и соберём себе нового? И в довершение запугивающих слов наставляю на отступников оружие. Может хоть на этот раз они соизволят раскрыть свои рты? — Где штаб? Где пленники?! Тщетно. Молчат и не двигаются. Чувствую, как где-то внутри начинает подымать веки первобытный зверь, зовущийся «ярость». Может, малышня совсем не против того, что их друг лишится жизни? Я перевёл глаза на мальчишку с волосами цвета спелого персика. Наши взгляды пересеклись, и я ехидно улыбнулся. Его затравленный вид приносил мне некое удовольствие, и я решил немного поиздеваться: — О, я знаю этот затравленный взгляд. Так смотрим на вас мы. Все наши женщины, дети, старики. Все, кого вы хотите уничтожить. Но вот чего боишься ты, маленький солдатик? Что я снесу голову тебе? Я медленно перевёл дульный срез на слепого пацана и продолжил: — Или твоему другу? Он нахмурился. Приятно знать, что моя речь маленько их расшевелила. Отступники в ужасе косились друг на дружку. Решали, кого следует спасать? Что ж, раз так, то мне следует опасаться: они вполне могут сыграть на отвлечение. — Это война. Если вы не убьёте нас, то мы убьём вас. Мальчишка с янтарными глазами произнёс эту фразу чётко и решительно. Казалось бы, простая истина, но она отчего-то привела меня в бешенство: — Ах, этот маленький проказник решил рассказать мне, что такое война?! Да ты ещё не дорос, сосунок. За тебя решили взрослые дяди и тёти, вбили в голову свою чушь, а ты повёлся. Ты не знаешь настоящую жизнь, не знаешь, что теряешь. Неужели они не понимают, что всё, что они делают, ведёт к разрушению? Неужто не понимают, что им промывают мозги? Ах да, это же детишки… Возьми их неокрепшие, легко поддающиеся влиянию умы и лепи всё, что душе угодно. А после отправляй на бесполезную войнушку в качестве пушечного мяса. Хах, чёрт, а ведь и с нашей стороны, если задуматься, применяют что-то подобное… Не успел я продолжить мысль, как отступник с янтарными глазами спокойно заговорил: — Так расскажите. Может, моё место среди вас. Чем вы лучше? Тут уж смеха я сдержать не смог. Пожалуй, то был самый искренний смех за всю мою паршивую жизнь. На секунду мне даже показалось, что пацан не блефует, но буду честен: все эти красивые словечки высказывались ради снижения моей бдительности. Но должен признать, язык у пацана подвешен неплохо. Держу пари, зеленовласый уже готовится выкинуть что-нибудь эдакое, пока я якобы отвлечен на его товарища. — Уже поздно! Уже слишком поздно! У вас нет сердец, у вас нет крови, нет души! По вам течёт яд, а дьявол с каждой секундой вливает вам в уши искажённую действительность. Но вы же все только рады самообману! Вам больше не стать такими, как мы! Поздно! Вас теперь нужно только уничтожать! Вы… Внезапно острая боль пронзила всё моё тело, трубя по нервным окончаниям о серьёзной угрозе жизни. Я опустил взгляд, и мир мой в одночасье рухнул: тонкое лезвие белоснежного клинка почти на треть погрузилось в мою шею. Горло мгновенно заполнила тёплая кровь, и я понял, что не могу сделать вдох. Начинаю тянуть пальцы к орудию своего убийства, но не успеваю: слепой мальчишка одним резким движением вынимает его из моей плоти. Я-то ожидал подлянки со стороны зеленовласки, но, как оказалось, всё это время моя смерть томилась в образе слепого беловолосого ребёнка. Забавно. Мой заложник со мной же и покончил. Если кого мне и нужно винить, то только себя. Недоглядел, недооценил… Колени мои подогнулись, и я рухнул на пол, толчками исторгая из глотки сгустки тёплой алой крови. Я не видел, что в этот момент делали отступники. Может, глядели на поверженного врага и злорадствовали. Я же в этот момент пытался закрыть ладонями кровоточащую рану, но сил не хватало даже на это. Шея сочилась, тело немело. Внезапно затухающее сознание начало вырисовывать то, что я так отчаянно старался забыть все эти годы. Лежа на холодном полу и цепляясь слухом за слабые отголоски затянувшегося сражения, я начинаю вспоминать…

***

Земля у нашего крыльца всегда была такой взрыхлённой? Когда я уходил, та была плотно утрамбована, а теперь выглядит так, будто её вспахали ногами. Ручка двери легко поддаётся, я переступаю порог и прислушиваюсь к гробовой тишине обветшалого дома. Солдаты обещали, что по прошествии пятнадцати минут я могу вернуться обратно. И вот я здесь, поднимаюсь по скрипучим половицам на второй этаж, дабы убедиться, что дом действительно опустел. Дверь в комнату оказывается настежь распахнута. Заглядываю внутрь и обнаруживаю, что постель пуста, а простыни сильно смяты. Краем глаза замечаю одеяло, валяющееся в дальнем углу комнаты. Что ж, значит, они и правда забрали её. Испытал ли я тогда облегчение? Можно сказать и так. Наспех переодевшись, я покидаю давящую тишину и выбегаю в ночь, к главной площади. Что-то тянет меня туда. Что-то, что я не в силах объяснить. Дабы не попасться на глаза народу, я взбираюсь на пригорок, плотно обсаженный деревьями. Оттуда всегда был хороший обзор. А если заметят, можно спрятаться. Замерев, начинаю вглядываться в темноту площади, прорезаемую множественными огнями. Людей совсем немного. Они толпятся вокруг кого-то. Взгляд цепляется за красную униформу нескольких солдат. А ещё здесь парочка священников. Напрягаю слух. Безрезультатно. Пробую снова, но как ни вслушиваюсь, не понимаю, что они говорят. Только когда солдаты немного расступаются, вижу её. Обмотанную в какую-то тряпку, еле скрывающую нагое тело. Волосы спутались. А лицо… Я не вижу её лица. Она неподвижно стоит и прижимает руки к груди. Хочет убедиться, на месте ли сердце? А если на месте, рискнула бы она его вынуть и показать остальным? Спустя пару минут я-таки ловлю одну внятную фразу. «Итак, последнее слово!» Последнее слово… Слово… Меня прошибает током. Но ведь… Женщина в центре так сильно похожа на мою маму… Она медленно поворачивает голову и делает то, от чего крик застывает в горле: смотрит на меня. Она меня видит. Знает, что я там. Гляжу на неё. Зрительный контакт длится секунду, после чего она возвращается в исходное положение, опускает руки и начинает кричать: — Йохан, если ты сейчас меня слышишь, прости меня! Но я не хочу слышать… — Умоляю, прости меня! За что прощать? — Мне так не хватает твоего папы! Но мне тоже… — Прости, что не сдержалась! Я заслужила всего, что сейчас со мной произойдёт! Но… — Я только хочу сказать, чтобы ты винил во всём меня! Только меня! Я… — Я была никудышной матерью! Раньше ты была иной… — Я думала, что справлюсь! Но не справилась… — Думала, что у нас всё будет хорошо! Но ты всё разрушила… — Но я всё разрушила! И теперь поплачусь за это! … — Знай, я никогда не прекращала любить тебя! Последних слов я не услышал. Или… их не было? До ушей донеслись лишь звуки выстрелов. Три. Я насчитал три. Не помню, как добрался до дома. Помню лишь родное крыльцо, колени, упирающиеся в холодную влажную землю, и горячие слёзы, бегущие по щекам.

***

Почему я вспомнил это именно сейчас, перед смертью? Я не хотел вспоминать. Не хотел вновь чувствовать ту боль. Но мне безжалостно о ней напомнили. Чёрт, как холодно. Интересно, сколько времени уже прошло? Я почти ничего не ощущаю. Может, пора бы уже отбывать?.. Не представляю, что меня ждёт на том свете, но если там будет чуточку лучше, чем здесь, я уже буду спокоен. Мама, правильно ли я тогда поступил? Правильным ли поступком было сдавать тебя? Я не знаю. Я запутался. С одной стороны, какое право ты имела прикасаться ко мне таким образом? Мне было всего одиннадцать, мам. Всего одиннадцать, чёрт бы тебя побрал! Что было в твоей дрянной голове?! Почему ты сделала это с собственным сыном? А с другой… заслуживала ли ты той страшной участи, которой я тебя подверг? Эта дилемма не давала мне спокойно спать по ночам. А сейчас я умираю, но так и не нахожу ответа… Где же ты, страшное чудовище? Вот он я, распростёртый у твоих ног. Жду, когда ты уже приступишь к трапезе. А ты не торопишься. Собираю последние крупицы силы и фокусирую взгляд на трёх отступниках. Мальчишки стоят ко мне спиной, игнорируют затухающий хрип. Видимо, я не достоин даже того, чтобы меня проводили в последний путь. Веки опускаются… Наконец я могу уйти. Может, где-то там я встречусь с тобой, мам. Встречусь, и мы попробуем поговорить. О том, что совершили. О том, что хотели высказать, но не успели. И о том, о чём когда-то мечтали…