Воспоминания на кончике кисти

...Он никогда не рисовал людей. Они ему не удавались. Слишком непостоянны были для кисти — по сравнению с горами, облаками и небом, которые всегда остаются только самими собой. Люди... с людьми иначе; человеческое сердце — не строгая очередность ликов луны или времен года. Благо, пейзажи — более подобающая тема, более благородная: созерцанием и воссозданием прекрасного возвышается дух. «Горы и воды» — традиционный жанр, легкие росчерки черной туши на желтовато-белой бумаге, равновесие и спокойствие, как и предписывают каноны. (Небесное равновесие, которого так часто недоставало в земной жизни). Среди обрывистых склонов и извилистых дорог, сосновых ветвей и стрел бамбука не было места для людей — разве что едва заметными точками где-то на тропе. Лица пусть рисуют другие. Но теперь вышло так, что у него не осталось ни одного изображения Цзинь Гуанъяо — человека, который был его ближайшим другом полтора без малого десятка лет; ничего, что могло бы как-то напомнить — о том, как он действительно выглядел в жизни. Люди могут говорить что угодно — он и сам может думать что угодно, в тишине бессонных, вопреки клановым правилам и привычке, ночных часов, — но то, что было между ними, не было ложью само по себе. Никто, даже он сам, так и не сумел убедить его в этом.

*

Да, конечно, были парадные портреты — их могли уничтожить, Лань Сичэнь не знает, для этого надо смотреть во внешний мир, интересоваться его делами, но Цзинь Лин все же не злой мальчик и не стал бы мстить так показательно, хотя старейшины клана могли потребовать именно этого (и ему хочется думать, что новый глава Цзинь сопротивлялся бы, пускай из чистого упрямства, или по более сложным причинам — которые даже человек старше годами вряд ли сумел бы облечь в слова; ему хочется думать так, хотя теперь он больше не уверен ни в чем). Если бы Лань Сичэнь захотел, должно быть, Цзинь Лин мог бы передать какой-нибудь из этих портретов ему, спасти таким образом от сожжения. Но эти портреты не отражали ничего, кроме привычных масок. Портреты, написанные в Ланьлине, увековечивали главу ордена Цзинь — преуспевшего во всем, чего он желал, защитника мира, благотворителя, героя войны. Даже если бы не ложь этих самых масок — они никогда не были и всей правдой; просто не предназначены были быть. Лань Сичэнь сам глава ордена, или был таковым, если говорить о теперешнем положении дел; он знал, как должен выглядеть и вести себя политик и дипломат. Никакое изображение не сохранило тех моментов, которые были у них вдвоем. Ни один подобный портрет не покажет А-Яо уставшим — позволившим распустить себе волосы и помассировать виски, и вздыхающим благодарно, почти беззвучно; или — напротив — не изобразит его живо шагающим, заложив руки за спину, по тропинке в лесу, где они гуляли порой. Не покажет, как он чуть насмешливо оглядывался назад, на Лань Сичэня, который задумался о чем-то по своему обыкновению — «Неужели же второй брат залюбовался мною?» — и не признаваться ведь было, что так и есть. Или — еще одна картина: как брал А-Яо пиалу с чаем, еще одним редким сортом, как чуть вздрагивали его ноздри, когда поднимался к ним теплый аромат, и совершенно иная сосредоточенность проступала у него на лице. Или как сидел в библиотеке с ним рядом, склонившись над очередным старинным свитком — выцветшие иероглифы, небрежный неразборчивый почерк, архаичные словесные обороты, за которыми едва можно разобрать суть, — и как радостно вспыхивали его глаза, когда наконец удавалось понять, о чем писал давно сгинувший в веках автор трактата. С каким выражением лица цитировал он стихи, как двигались его руки над гуцинем (о последнем думать больно вдвойне — болью предательства и совсем иной потери, — но он просто не может не вспоминать)... Образы встают у него перед глазами чередой; но он знает со всей беспощадностью — памяти свойственно изнашиваться, как одежде, и в точности, как с одеждой — тем сильнее, чем чаще ее извлекают на свет. Однажды сотрется какая-то мелочь, затем другая, а следом останется только контур, а потом не станет и его. Должно быть, этому стоило бы радоваться — что однажды тяжести на сердце придет конец; но Лань Сичэнь еще не способен подумать об этом — так.

*

И всё же однажды он поднимается с постели в тихий предрассветный час — один из множества, которые кажутся теперь просто мертвенно-стылыми, — и находит принадлежности для рисования. (Там, где оставил их в последний раз, с привычной аккуратностью сложенные в ларец, — за два дня до того, как... Вспомнив об этом, он вновь не может дотронуться до бумаги весь следующий день и лжет себе, что пытается медитировать, хотя во взгляде в единственную точку на горизонте нет ни покоя, ни мира). Ему кажется, что обычные, давно затверженные действия должны даваться легче — расстелить бумагу на низком столике, растереть тушь размеренными, неспешными движениями... Кажется. Всё совсем не так. Когда он всё-таки берет в руку кисть, это неправильно. Как если бы пальцы не позабыли даже — вовсе не знали прикосновения к чему-то подобному. Нет, не ловкость подводит его; пальцы в конечном счете принимают нужное положение, но дух не следует за кистью, движения мертвы, как если бы заводная кукла в облике человека выводила невнятные линии по бумаге. Проходит время, прежде чем ему удается отрешиться от внешнего (сколь бы мало внешнего ни было сейчас в его жизни), и от внутреннего тоже — от того, что он не желает впускать в свой рисунок. Первый лист он, впрочем, все равно сжег. Следующие дни он тоже не продвигается дальше нескольких штрихов — и так день за днем, как будто каждое движение кисти требует усилия, сравнимого с тем, чтобы поднять скалу — или даже стелу клановых правил. Может, было бы проще, окажись он не способен делать вовсе ничего, если бы только и мог, что лежать без мыслей или сидеть, глядя в никуда, если бы он утратил всякую волю к жизни, если бы его одолевала черная тоска, боль и скорбь. Но нет — он способен выполнять обыденные, рутинные дела, он поддерживает порядок в доме и себя в надлежащем виде, даже что-то читает и делает заметки (не запоминая, впрочем, особо содержания, но это помогает занять разум). Это тоже своего рода затвор — внутренний, пожалуй. Любой шаг за пределы необходимого не то чтобы сложен, просто лишен смысла. Браться за флейту, к примеру, он даже не пытается. Рисование тоже не выглядит осмысленным — но здесь что-то заставляет его продолжать попытки. Может быть, это не более чем упрямство.

*

Наконец, после множества испорченных набросков и смятых листов, ему удается пейзаж, который не хочется немедленно выбросить. Смутная, туманная картина — детали размыты, как если бы сквозь пелену, и только кажется — проступает из-за деревьев скальный обрыв: но там в отдалении можно заметить две фигуры. Они почти сливаются с пейзажем, почти исчезают в нем. Их видно только со спины. Они — очертания, по сути; но они стоят плечом к плечу, может, даже взявшись за руки — или только соприкасаются рукавами, ничего больше. Ветер, дующий сбоку, из прохода между скалами, шевелит пряди волос и смешивает их — угольно-черные и чуть светлее. (Это, впрочем, незаметно, если только не всматриваться очень внимательно). Дождавшись, пока высохнет тушь, Лань Сичэнь касается рисунка кончиками пальцев. Он помнит — горы вокруг Облачных Глубин, этот самый уступ, быструю реку далеко внизу. Помнит, как они действительно стояли там вдвоем, он и Цзинь Гуанъяо. ...Всего на полшага дальше, вовсе не на самом краю — хотя Цзинь Гуанъяо мог и это, умея балансировать не только в политическом, но и во вполне физическом смысле. Отчего-то вид А-Яо над обрывом наполняет Лань Сичэня странным, тревожным предчувствием, и он безотчетно тянется к его руке, касается пальцев — они наедине, этого не увидит и не осудит никто. А-Яо оборачивается к нему, будто угадав его мысли — и на лице у него расцветает улыбка, которую нельзя увидеть больше нигде. — Не отпускай, — просит он. — Никогда, — отвечает А-Яо, и глаза его светятся изнутри на этих словах, медово и мягко.