Люби меня, если можешь

       Брюнет сидит на краю большой, двухспальной кровати, мягко перебирая чуть отросшие пряди спящего, светловолосого омеги. Он совсем тихим шепотом, едва шевеля губами, пересчитывает то его очаровательные веснушки, то длинные ресницы, отбрасывающие на скулы ажурные тени. Кастиэль всё время сбивается со счёту, но это лишь заставляет его очарованно усмехаться.        Однако, стоит спящему омеге чуть завозиться, нахмуриться, а глазам под вéками забегать, и Кастиэль тут же вздрагивает всем телом, будто его застали за чем-то непристойным, его лицо бледнеет, и он тут же спешит нацепить хмурую маску равнодушия.        Он совсем не следил за временем — этого ни в коем случае нельзя было допускать. Нельзя было, чтобы Дин очнулся. По крайней мере пока Кастиэль не придумает план действий и… Черт возьми! Как он мог допустить это?! Как же он ненавидит себя теперь! За то, что повздорил с Дином, что не смог вовремя собраться, успокоиться, адекватно поговорить с ним, убедить его не уходить, остаться; остаться, черт возьми, с ним! Он ненавидит себя за то, что ввёл Дину транквилизатор, шприц с которым так неудачно оказался у него в руке… Он даже сам не сразу понял, что произошло, и почему омега перестал трепыхаться в его руках, медленно оседая на пол и утягивая его за собой.        И теперь… Теперь, когда Дин очнется… Он тоже возненавидит альфу. А это значит, что он ни в коем случае не должен прийти в себя… Пока Кас не придумает, что ему делать дальше, разумеется. Да, ему надо придумать что-то, что-то сделать. Что-то, что не даст Дину оставить его… Он слишком сильно полюбил этого несносного омегу, он не выдержит, не сможет теперь без него жить.        Забавно, к чему могут привести череда случайностей и необдуманные действия. Пожалуй, не совсем ясно, когда всё началось… Возможно, когда первая и — казавшаяся на тот момент — единственная любовь Кастиэля умерла у него на руках, а он, даже будучи врачом, никак не смог ей помочь… А, может быть, и тогда, когда он обнаружил в тёмном переулке истощенного, избитого омегу с проломленной головой. Тогда, когда он оказал ему первую помощь и вызвал скорую. Тогда, когда выяснилось, что у парня амнезия, и всё, что он с трудом смог вспомнить — собственное имя. Тогда, когда никто так и не обратился в больницу насчет без вести пропавшего родственника или друга, и Кастиэль принял решение приютить всеми забытого омегу у себя, хоть и не из добрых побуждений…        Он слышит тихие всхлипы и осознает, что они принадлежат ему самому, только когда начинает вытирать рукавом рубашки дорожки слёз с собственных щёк. Некоторое время он просто наблюдает за тем, как изредка дёргается Дин. Вздрагивает всем телом, будто ломится в дверь, которая не дает ему прийти в себя. Новак усмехается возникшему в голове сравнению и, тяжело вздохнув, встает с края постели, направляясь вниз, на кухню, где оставил свой медицинский бокс с различными препаратами.        Не решаясь что-либо делать, он просто стоит и гипнотизирует взглядом то чертов бокс, то злосчастный шприц и в конце концов просто устало трёт глаза рукой. Тяжело вздохнув, он берёт стакан и наполняет его водой, но вместо того, чтобы выпить её, как планировал изначально, он берёт пачку таблеток со снотворным и еще один наполненный транквилизатором шприц.        У него возникла другая идея: он даст Дину выбор. Либо омега сам примет таблетку из его рук, либо Новаку придётся ввести ему еще одну дозу. И как же ему хотелось, чтобы в этот раз Дин был хорошим мальчиком, хотя разум твердил выбросить эту дурацкую мысль из головы и не верить в чудеса. Он не должен и думать о том, что есть хоть какой-то шанс, что Дин просто возьмёт и простит ему всё, что он натворил. Нет, так не бывает. Но всё же верить очень хочется. Он просто не может не надеяться.        На второй этаж он поднимается медленно, будто на эшафот. Однако, когда сверху до него доносится грохот, он тут же срывается на бег, расплескивая практически всю воду.        Стоит ему оказаться на пороге комнаты, как его тут же пробивает холодный пот. Он даже не помнит, куда дел стакан и медикаменты. Помнит только как подлетел к лежащему на полу Дину, поднимая его на руки и укладывая обратно на кровать, снова мягко перебирая родные пшеничные волосы и нежно укачивая, убаюкивая.        — Кас… — альфа вздрагивает всем телом, и его пальцы тут же замирают в волосах шатена, когда он слышит даже не шепот, а отчаянный, надрывный скулеж, от которого его сердце судорожно сжимается, будто в тисках.        — Тише, Дин, тише… Всё хорошо, — Новак едва слышно шепчет всякие успокаивающие глупости, едва сдерживая слёзы и крепче прижимая голову омеги к своей груди, чтобы тот не слышал, как надрывается его голос.        — Голова… — едва слышно хрипит шатен, вцепившись руками в его рубашку так, будто от этого зависит его жизнь, и теснее прижимаясь к Кастиэлю в попытке согреться. Новак только теперь заметил, что омегу колотит и, скорее всего, из-за лекарств.        — Знаю… Я знаю, тише, — мужчина успокаивающе гладил омегу по спине, плечам, рукам, мягко ерошил ёжик его волос, начал покрывать поцелуями его затылок, лоб, плотно сжатые веки, скулы — всё его лицо, хотя сам он весь трясся, цепляясь за Дина, чтобы унять эту дрожь.        Всё внутри него трепетало и восторженно ныло от близости с Дином, от того, как тот за него цеплялся. Он чувствовал себя нужным, жизненно необходимым для Дина — он уже и забыл каково это за годы одиночества. И в то же время внутри Кастиэля кипела ярость и злоба по отношению к самому себе: он не считал себя достойным всей этой нежности, внимания Дина — всего. Не должен был такой светлый, тёплый, сильный по духу омега так сильно нуждаться в нём, в Кастиэле, так сильно цепляться за него сейчас.        Что бы ни случилось с ним тогда, несколько месяцев назад, за что бы его тогда ни избили и бросили в переулке, после проживания бок о бок Новак был уверен, знал, что этот парень заслуживал большего: воспоминаний о своей жизни, уважения, лучшего отношения к себе, внимания, заботы, кого-то, кто бы мог дарить всё это ему, кого-то, кто не был бы Кастиэлем.        Альфа просто не заслуживал даже существовать в одном с ним мире, дышать с ним одним воздухом. Не после того, как он использовал Дина в своих целях, пичкая его таблетками, чтобы доказать кому-то их вред… Не после сегодняшнего дня, когда он, ослепленный собственными страхами, в припадке злобы всадил этот шприц в шею омеги.        Дин стал для него тем, что он всегда хотел, о чём мечтал, чем отчаянно желал обладать, но чего не мог, не хотел позволить себе получить…        Но самое ужасное то, что страх одиночества, желание обладать Дином и эгоизм медленно овладевали им, заставляли идти на то, от чего душа и сердце выворачивались наизнанку.        Он тяжело, судорожно вздохнул, подавляя всхлип, и постарался мягко отстраниться от омеги.        — Нет! Кас, пожалуйста! — шатен мертвой хваткой еще крепче вцепился в ворот его рубашки, прищуренным, мутным взглядом пытаясь сосредоточиться на лице альфы.        «Чувствительность к свету, плохая координация в пространстве — всё ещё отходит после транквилизатора» — Кастиэль вымученно улыбается Дину и этим мыслям, осторожно стараясь освободиться из его рук.        — Я сейчас вернусь, всё хорошо. Просто лежи, — Кастиэль мягко потрепал его по волосам напоследок и отступил от кровати на пару шагов, всё ещё не в силах отвернуться от сжавшегося в клубок Дина, будто тот тут же исчезнет, стоит ему отвернуться.        Стакан с остатками воды, таблетки и шприц обнаружились на входе в комнату, на комоде. Одна только мысль о том, что Дин непременно взбунтуется, стоит только предложить ему таблетки, заставляла Кастиэля мелко нервно подрагивать, крепче стискивая шприц в руке наготове.        Альфа мягко присел обратно на край постели и тут же почувствовал руку Дина, сжимающую полы его рубашки. Это заставило его мягко улыбнуться, снова запуская свободную руку в волосы омеги. Он сдерживается от всхлипа, сотрясаясь уже крупной дрожью, и с его щеки падает слеза.        — Боже, если меня не глючит, и ты, черт возьми, рыдаешь, то, клянусь, я встану и ударю тебя, — он щурится, всё ещё пытаясь сфокусироваться на лице мужчины, впрочем, не особо успешно.        Кастиэль судорожно выдыхает, грустно усмехаясь, и подносит к лицу Дина ладонь с парой-тройкой лежащих в ней таблеток:        — Выпей, пожалуйста. Тебе полегчает, — он старается говорить тихо и уверенно, мягко при этом улыбаясь, в надежде, что Дин не распознает его ложь, не станет сопротивляться. Новак готов даже молиться Богу, в существование которого давным-давно потерял всякую веру, лишь бы Дин подчинился ему.        Парень смотрит ему в глаза некоторое время, едва заметно хмурясь, после чего тяжело вздыхает, нежно проводя сначала носом, а затем и губами по пальцам альфы. Он колеблется пару секунд, но всё же мягко обхватывает таблетки губами, заставляя наблюдающего за ним Кастиэля мелко дрожать, проглатывает их и тянется трясущейся рукой к стакану с водой. Их пальцы соприкасаются, и Новак подносит кружку к его губам, ощущая идущий от его руки жар.        — Лжец, — совсем тихо хриплым голосом шепчет шатен, мягко, будто бы снисходительно, улыбаясь, и трется щекой о ладонь Кастиэля, разве что не мурлыча.        Мужчина замирает, вздрагивая, и бледнеет, растеряно глядя на Дина. Он всё понял, но всё равно сделал то, о чем попросил его Кастиэль?..        — Дин?.. — он неуверенно, совсем тихо шепчет, и всё его нутро трепещет, нервы звенят и лопаются, теперь уж точно натянутые до своего предела. Как много знает и понимает Дин?.. Насколько хорошо он читает Кастиэля?        — Ты абсолютно не умеешь врать, Кас, — омега издает несколько неясных звуков, которые Новак идентифицирует как смех лишь благодаря подрагивающим плечам, — Я всё знаю, Кас. Конечно же я всё знаю… Я ни в чем тебя не виню, хорошо? — он всё еще трётся щекой о руку альфы, но уже медленней, почти сонно, но потом резко останавливается, вероятно потому, что больше не может держать голову в приподнятом положении, и хмурится, задумчиво прикусывая губу, — Я люблю тебя, — совсем тихо выдыхает он, опуская голову обратно на кровать.        Это не может быть правдой. Просто не может. Кастиэль неверяще мотает головой из стороны в сторону и неосознанно притягивает Дина к себе на колени, стискивая в объятьях и роняя на его макушку крупные слёзы. Нет… Зачем Дину говорить ему это?        — Пообещай… — парень едва ли разборчиво бормочет слова куда-то в шею Новака, который, в свою очередь, начинает еще яростней отрицательно мотать головой. Он боится. Так чертовски боится обещать ему что-либо… Боится потерять… — Пообещай, что позаботишься обо мне… — кажется, он тратит последние силы, удерживающие до этого момента его в сознании, так как после этих слов его тело окончательно обмякает в обвивших его руках, снова проваливаясь в медикаментозный сон.        Кастиэль тихо воет, скулит, всхлипывает от разрывающих его сердце на клочки чувств и лишь крепче прижимает к себе спящего омегу, вновь принимаясь гладить его по спине, шее, волосам, стараясь таким образом успокоить самого себя. Он обещает. Конечно же он обещает! Он позаботится о нём, конечно же позаботится, иначе и быть не может!        Неизвестно, сколько времени они находятся в таком положении, прежде чем Кастиэль укладывает Дина на постель и ложится с ним рядом, всё еще не выпуская из своих объятий. Ему тоже нужно отдохнуть. Нужно постараться поспать. Успокоить расшатанные, бьющиеся изнутри о черепную коробку нервы. Чтобы завтра позаботиться о Дине, поговорить с ним, выслушать без всяких таблеток и транквилизаторов. Да… Теперь Кастиэль верит, надеется, что у него всё ещё есть шанс всё исправить, и он воспользуется им, несмотря ни на что… Всё будет хорошо.        С этими мыслями он, устало вздохнув, зарывается носом в чуть отросшие волосы Дина, наполняя собственные лёгкие его успокаивающим, умиротворенным омежьим запахом, и проваливается в чуткий, беспокойный сон. Он обязательно всё исправит…