Do whatever you want

Напоённая светом и воздухом гостиная в их квартире ныне казалась ей чем-то враждебным и опасным. Может из-за сложившегося положения, в котором она пребывала отчасти вопреки своей воле, а может потому что ситуация в целом не располагала к размышлениям об уюте и спокойствие. Ни мягкая софа, ни ковёр, ни книги, ни горшки с красивыми цветами более не радовали, а только раздражали. Чем дольше Герм искала предмет, за который можно было зацепиться взглядом, тем больший дискомфорт испытывала. Невинный спор, неосторожные фразы. Кто мог подумать, что разговор за ужином, может перетечь в нечто настолько безумное и странное. Несколько замечаний, ответный комментарий. Ньют сломила её своими гипотетическими аргументами. Теории было мало для разрешения конфликта. Герм сглупила, когда согласилась обратиться к практике, чтобы добыть доказательства собственной правоты. Будь всё трижды проклято! «Делай всё, что захочешь». Герм была слишком усталой, она не хотела ссоры на пустом месте, и бросила фразу, которой сама себя приговорила. Она сказала слова, которыми развязала Ньют руки. Или связала свои собственные?.. Предметом спора стала сексуальность Герм. Вернее, существование этой сексуальности. Вернее, тот факт, что сама Герм отрицала существование своей сексуальности, потому что не может быть сексуальным что-то настолько угловатое, заурядное и серое. Этот факт печалил и злил Ньют, поэтому она объявила Священную Войну такому атеизму сексуальности. Герм удивлёно приподняла бровь, но запрещать ничего не стала. Она подумала, что Ньют просто забудет об этом через неделю, через два дня, или даже на следующее утро, но этого, к сожалению, не произошло. Верная своей упрямости, Ньют целую неделю вела подозрительную деятельность. Перестановка мебели в гостиной? Ладно, почему бы и нет. Заказ большой партии цветов? Хорошо, сейчас весна, в конце концов, было бы неплохо украсить дом живыми цветами после долгой и злой зимы. Новый фотоаппарат? Наверняка она готовится к летней фотосессии ящериц, жуков и пауков. Каждый из этих поступков в по отдельности не вызывал вопросов, но их одновременный приход, а также горящие решимостью глаза Ньют и её хитрые улыбки, сбивали Герм с толку. Немного пугали, если быть до конца откровенной. Она ждала настоящей бури. И не ошиблась. Расположившись на полу, Ньют довязывала последние узлы на двадцатиметровой алой верёвке, от старания она высунула наружу кончик языка, чем немало позабавила Герм. Аромат цветов щекотал ноздри; лилии и орхидеи выглядели просто прекрасно, чего Герм не могла сказать о себе. Она чувствовала себя ужасно глупо в той одежде, что ей выдала Ньют: чёрная майка без рукавов и бриджи для йоги. Слишком открытыми были плечи и шея, слишком сильно облегала ткань тощие ноги. В первые минуты их сегодняшнего мероприятия Герм пыталась сопротивляться, но Ньют ловко парировала любые возражения. «Делай всё, что захочешь». Цитата. Пути назад не было. Герм оставалось только смириться и адресовать свои молитвы Вселенной, лишь бы это всё поскорее закончилось. И закончилось с наименьшими потерями её и без того расшатанных нервных клеток. Верёвки, обманчиво тонкие, охватывают петлёй плечи. Ньют поворачивает Герм к себе спиной, чтобы заложить вместе руки и опутать их сетью фигурных узелков. Герм чувствует, как горлу подступает желчный ком. Стоит ей понять, что руками она больше пошевелить не сможет, её дыхание учащается. Происходит это так внезапно и явственно, что реагирует и Ньют: она мгновенно замедляется, успокаивающими поцелуями припадая к голой коже шеи. – Ты как? – спрашивает она серьёзно, готовая в любой миг прекратить, если Герм станет плохо. – Всё нормально. Я в порядке. Ты не говорила... – Это называется «шибари», или «кимбаку». Искусство ограничения подвижности тела. Очень сексуально. – Звучит по-японски? – Герм на пробу дёргает руками. Она не ощущает верёвок, покуда не начинает двигаться. Весьма легко позабыть, что ты просто мошка, попавшая в паутину к пауку. – Это безопасно? – Вот сейчас было обидно, - Ньют ненадолго отвлекается от накладывания верёвок на грудь Герм и одаривает подругу укусом в ключицу, перевешиваясь через её плечо. Герм тихонько шипит, но в то же время чувствует, как по телу проходит волна дрожи. Чертова Гайзлер! – Не будь занудой. Это безопасно, если делать всё правильно. А я всегда делаю всё правильно. – И откуда такие познания в данной области, позволь узнать? – Не нужно задавать вопросы, на которые ты не хочешь знать ответа! – Ньют широко улыбается. Кивком головы она убирает с глаз мешающиеся пряди совсем недавно остриженных волос и продолжает лишать Герм последних крох свободы. Ньют пересаживается на пол, вновь поворачивая Герм, будто та была всего лишь игрушкой в её руках. Она берёт всё новые и новые мотки красной верёвки, приступая к опутыванию ими ног Герм. Она заставляет ту согнуть левую ногу в колене и несколькими оборотами вокруг и одним под коленом фиксирует ногу в таком положении. Герм беззлобно ворчит сквозь зубы, пробуя разогнуть ногу. По крайней мере, Ньют хватает ума не насиловать правую ногу своими выдумками, иначе их сегодняшнее приключение окончилось бы в больнице. – Готово? – устало спрашивает Герм, критично оглядывая себя в отражении стеклянной дверцы книжного шкафа. – Нет ещё, не совсем, - Ньют садится на софу рядом и по-хозяйски тянет руки к пучку на голове Герм. Её не останавливают ни оклики, ни тщетные попытки вырваться из пут. Гайзлер поступила весьма дальновидно, занявшись верёвками в первую очередь. Теперь она делала то, что Герм не позволяла никому и никогда. Ньют медленно, по одной, вытаскивала из старомодной причёски шпильки. Когда последняя шпилька выскальзывает из волос, те каскадами тёмных локонов рассыпаются по плечам. Герм кажется, что она слышит полный радости и удовлетворения писк Ньют, но надеется, что это были только слуховые галлюцинации. – Ты красивая! – Ньют мягкими прикосновениями поправляет волосы, чтобы они лежали более аккуратно. – Прямо как русалка. – Т-ты так думаешь? – Герм не знает, заметен ли сейчас её смущённый румянец, но вместо ответа она получает трепетный успокаивающий поцелуй, от которого подгибаются пальцы на связанной ноге. Ей остро хочется прикоснуться к Ньют, провести рукой по коротким прядям волос и погладить щеку девушки, но каждое движение тянущим чувством отзывается в груди и напоминает, что сейчас Герм не хозяйка своему телу. Приготовления длятся еще около десяти минут. Ньют тщательно и с немалой долей любви причёсывает растрепанные волосы Герм, что почти не знали ласки. Она делает это столь нежно и деликатно, и Герм начинает признавать про себя, что прикосновения к волосам могут быть довольно приятными. Купленные, как казалось поначалу, для украшения дома цветы тоже не остались в стороне. Обламывая длинные грубые стебли, Ньют использовала только белые бутоны, вплетая их в узлы веревки и образуя благоухающую корону на голове Герм. Когда всё было готово для начала съемки, и Ньют уже взяла в руки свою новенькую камеру, она внезапно села рядом с Герм и посмотрела ей в глаза очень серьёзным взглядом. – Ты в порядке? – Если исключить то, что ты связала меня, украсила цветами как алтарь на свадьбе и собираешься снимать это на камеру, то да, я в порядке, – Герм заёрзала, устраиваясь поудобнее. – Я знаю, что ты не любишь фотографироваться. Слушай, если ты вдруг почувствуешь, что больше не хочешь продолжать, то скажи мне, и тогда всё прекратится. – И ты станешь меня слушать? – Герм усмехнулась. Все её попытки отсрочить или отменить фотосессию, которые она предприняла перед подготовкой, были проигнорированы. – Да, я тебя услышу. Нам, хм, нам нужно специальное слово, чтобы подать сигнал. – Какое слово? – Ммм, например, - Ньют надула губы и прикрыла глаза, изображая активную мыслительную деятельность. – «Синус». Пусть это будет слово «Синус». – Син-ус, - понимающе повторила Герм. Видимо, сегодня именно это слово будет залогом её безопасности. Оно вполне может ей понадобиться, ведь то, чем они собираются заняться, довольно грешно.* – А теперь, - Ньют поднялась, вешая ремень от фотокамеры себе на шею для удобства, – Постарайся расслабиться, солнце. Конечно, было проще сказать об этом или подумать, чем сделать, но Герм искренне постаралась абстрагироваться и расслабиться. Вновь она начала искать, за что зацепиться взглядом, чтоб уйти в свои мысли, но раз за разом натыкалась на бродящую по комнате Ньют. Та выискивала наиболее удачный угол падения света или ракурс для очередного фото. Щелчок затвора, ещё один. Германн вздрагивала каждый раз, этот звук возвращал её обратно в реальность, где ей нужно было выглядеть хорошо, чтобы фото получились более или менее сносными, ведь именно на это рассчитывала Ньют. А Герм ужасно не любила подводить чьи-то ожидания. В ней не растили любовь к собственному телу, лицу. Пока её одноклассницы выбирали помаду в тон коже и обменивались красивыми платьями, Герм проводила дни напролёт в библиотеке или на дополнительных занятиях. Пока её ровесницы таскали кредитку отца для покупки новой модной одежды этого сезона, Герм готовилась к сложнейшим математическим конкурсам. Она никогда не ждала принца, она всегда сама решала все свои проблемы. Родители никогда не говорили ей, что она красивая, они хвалили её только за интеллектуальные достижения и не более. Но теперь, ломая многолетние устои и традиции, в её жизнь ворвалась Ньют Гайзлер, навела полный беспорядок в душе и завела речь о какой-то там «красоте» и «сексуальности». Что значат эти слова? Что это? – О чём ты думаешь? – Ньют ненадолго остановилась. Она отсмотрела снятые фотографии, но ни одно из фото не могло служить достаточным доказательством того, что Герм сексуальна. Все они были деревянными, неискренними, в них была какая-то отвратительная недосказанность. – О том, что потом придётся обратно двигать всю мебель. О том, что у меня на коже останутся следы. О том, что мне нужно завершить работу к понедельнику. И о том, что эта затея не увенчается успехом. – Слишком много мыслей для этой маленькой прекрасной головки, не находишь? – с тихим вздохом Ньют отложила камеру в сторону. Прекрасная мечта рисковала разбиться о комплексы её возлюбленной. Они прожили вместе несколько лет, но Герм так и не стала более раскрепощённой и свободной. Ньютон видела в этом только свою вину. Ньют подсела обратно к Герм. Трепетно касаясь её колена, она медленно обвела взглядом худое тело, полное как несуразных углов, так и прекрасных линий. У Герм красивая, небольшая грудь, которая так отлично помещается в ладони. У неё маленькие чувствительные соски, их очень приятно кусать и дразнить горячим языком. Герм способна издавать потрясающие в своей красоте звуки, от которых у Ньют подкашивались коленки. Герм обворожительна, горяча, сексуальна, но не сейчас, а когда Ньют берётся за дело, умело обращаясь с её телом как с изящным музыкальным инструментом. – Что ты делаешь? – со вздохом удивляется Герм, когда Ньют наклоняется к подруге и припадает губами к обнажённым ключицам. Поцелуй за поцелуем, Ньют осыпала Герм заботливой лаской, чтобы помочь той расслабиться. Да, Герм музыкальный инструмент, а их периодически нужно настраивать, иначе вместо задуманных автором нот будет получаться только дешёвая фальшь. Герм дрожит и ерзает на софе, она неосознанно подставляет все свои самые чувствительные и уязвимые зоны на растерзание. Её дыхание теряет привычный ритм, а с уст слетает лишь одно слово. «Ньют». Жар клубком змей сворачивается под желудком, рождая приятную щекотку. Ньют отодвигает верёвки и по-хозяйски забирает майку, обнажая бледную грудь с розовыми бусинками сосков. Только она знает, что в шестнадцать, возомнив себя бунтаркой, Герм мечтала проколоть соски. Однажды Ньют поможет Герм возродить эту взбалмошную мечту. Только она знает, что у Герм есть абсолютно обворожительная и волшебная родинка на внутренней стороне бедра, которую Гайзлер каждое утро целует на удачу. Только она знает, как сексуально Герм может ругаться на родном немецком, называя Ньют «маленькой мерзавкой», пока та виртуозно работает языком, испытывает выдержку Герм и пробует её на вкус. Ньют медленно перемещается ниже влажной дорожкой поцелуев-укусов. Просунув ладонь между ног Герм, она чувствует, что та стала мокрой в рекордные даже для неё сроки. – Кому-то нравится быть связанной? – Ньют смеётся и игриво, нарочито невинно целует низ живота Герм, будто обещая громкое продолжение этой спонтанной близости. Герм неопределённо мычит сквозь плотно сжатые губы и прячет взгляд. Она никогда не признает, что ей понравилось это ощущение безвольности и отсутствие неловкости, когда она не знает, куда девать руки. Она никогда не признает, но Ньют уже поняла всё без слов. Внезапно Ньют прекращает любые действия и с наглой улыбкой поднимается. Видя это, Герм раздосадовано стонет и провожает подругу непонимающим взглядом. Ей остро хочется продолжения, хочется вновь почувствовать на себе уверенные руки Ньют, но та дарит свои прикосновения не любимому человеку, а камере. – Поработаем ещё немножко? Будь хорошей девочкой, и тогда получишь награду. Новый эпизод фотосессии идёт куда более живо и продуктивно. Ньют не опускает поднятую майку, а кокетливо прикрывает обнажённую грудь Герм несколькими цветами. Герм... Не обращает внимания на фотоаппарат. Она слишком поглощена ощущением собственного возбуждения и мечтами о том, как ей будет хорошо после. Закрыв глаза, она развратно кусает свои красные губы, наклоняет голову и обнажает покрытую засосами шею. А когда Герм открывает глаза, Ньют ловит самые потрясающие и будоражащие сердце кадры. Спустя пятнадцать минут усердной работы Ньют не может оторвать взгляда от получившихся фотографий. Каждая из них – произведение искусства. Они наполнены природной красотой и естественной сексуальностью, которой никогда не добиться ни одной порно-модели в мире. От созерцания неподвижных картинок её выдергивает та, что в миллион раз лучше всех пикантных фотографий в мире. – Иду, радость моя, – говорит Ньют, откладывая камеру и забирая с полки ножницы. Бриджи на Герм явно лишние, но почему-то пока совершенно не хочется её развязывать.