Говорят

      Чанбин говорит, первая любовь — самое светлое чувство.       У Феликса с первой любовью как-то долго не складывалось. Вечно немножко не до того, да и дел, интересных и не слишком — по уши. Поэтому, когда его впервые, неожиданно и без предупреждения накрывает той самой — он радуется. Поначалу.       Потом оказывается, что светлая и радостная любовь — это только если к какой-нибудь милой девушке, которая скромно смотрит в пол. Там тебе пожалуйста — все, кто угодно, пожелают счастья, мира в семье, под венец немедленно и всё такое.       Если же чувства накрыли к парню на два курса старше, то это неправильно, мерзко, не упоминай об этом нигде и никогда. И не дай бог кто узнает.       В конце концов, даже Чанбин, с которым Ликс мог обсуждать что угодно, на осторожное затрагивание темы вздохнул и потрепал расстроенного Феликса по волосам: «слушай, мне-то без разницы, но ты это… Не болтай особо. В универе тем более. Никогда не знаешь, у кого какие проблемы с башкой».       …Даже если Бан Чан вообще-то тоже очень красивый, очаровательно улыбается, дружит с твоими друзьями, и вы периодически зависаете вместе у кого-то дома всей компанией. Но слова Чанбина в голове застревают накрепко, и Ликс немножечко (множечко) боится — а вдруг за признание ему прилетит по роже. И останется он и без первой любви, и без друзей. Сомнительное счастье.       Вот тебе, блин, и самое светлое чувство.              А Джисон говорит, нужно следовать велениям сердца, и наплевать, у кого какие проблемы с башкой. Их проблемы, а не твои. Говорит он это, прикончив бутылку мартини, и язык у него заплетается немного, но звучит всё равно логично. Феликс запоминает.       Разум свой он слушает тоже. Наполовину. На ту, которая отчаянно молит не спешить, подумать, а надо ли оно ему, не портить хрупкий мир и просто наслаждаться близостью с Чаном. Даже если хочется вообще не этого.       Вообще-то разум орёт, что держаться надо от красивого-очаровательного Чана подальше, чтоб никто никогда, но так Феликс не может. Он чувствует себя околдованным, зависимым, очень и очень слабым. Ему физически необходимо видеть Чана, слушать его голос, наслаждаться его смехом, вместе кататься на великах в парке, пить пиво в квартире у Джисона и Чанбина и вдвоём возвращаться в общежитие рано утром с жутким похмельем.       Феликс наступает мимо последней ступени и едва не летит вниз, а Чан, с поразительно хорошей для количества выпитого алкоголя координацией, умудряется вовремя Ликса подхватить. И обнимает. Они стоят в неловкой тишине несколько минут, пока оба не отмирают, сбивчиво прощаются и расходятся.       Почти романтика.              Минхо говорит, кто не рискует — тот не пьёт шампанское. Правда, после этого он хлещет вовсе не шампанское, а какой-то жуткий коктейль из остатков всего бухла, которым они отмечали окончание сессии, ну да ладно. Фраза мудрая и Феликсу она очень нравится. Мутно мелькает в голове мысль, что, кажется, почти все его друзья уже в курсе про то, что интерес у Феликса ну… Необычный. Хорошо, что именно про Чана никто не знает. (Знают, вообще-то, все.)       Когда все уже дрыхнут вповалку, а за окном рассветает, Феликс обнаруживает себя на балконе и почему-то с сигаретой.       Во-первых, ему холодно — по утрам погода уже совсем не летняя.       — Разве ты куришь? — слышит он удивлённый голос за спиной. И во-вторых: он не курит. Именно об этом Феликс думает, выдыхая облачко дыма в воздух, а потом вздрагивает, когда на его плечи опускается что-то тёплое.       Он оборачивается. Чем-то тёплым оказывается чанова кожанка, а её владелец вопросительно смотрит на тлеющую в пальцах Ликса сигарету.       — Не курю, — отвечает он. — Я у Джисона пачку свистнул. Будешь?       Чан качает головой, вытаскивает из пальцев Феликса сигарету и не глядя выбрасывает её в окно. Они близко. Очень близко и Феликс замирает. Хотелось бы сказать, что из-за вопиющей наглости, а совсем не из-за того, что Чан — тёплый, от него охуенно пахнет духами и Ликс хотел бы растянуть этот момент в вечность.       Тогда же он понимает, что это чувство, поселившееся у него в груди, само не рассосётся. Не пропадёт в никуда. Оно даже уже перестало бояться, что Ликсу заедут по роже. Пусть лучше так, чем молчать дальше. В конце концов, кто не рискует…       — Чан, ты мне нравишься, — бурчит он вяло, утыкаясь лбом в чужое плечо. — Хочу тебя поцеловать.       Такое себе признание, на троечку из десяти.       Он слышит вздох. Чан берет его за плечи — очень аккуратно, как будто Ликс из фарфора — и смотрит в глаза. Феликсу смотреть Чану в глаза вообще-то очень страшно.       — …Ликси, сколько ты выпил?       — Сколько было, столько и выпил, — отвечает Феликс честно. Он мажет взглядом по лицу Чана, избегая смотреть в глаза. Поэтому смотрит на его уши. Красные какие — ужас. Замерз, наверное. Куртку то он Феликсу отдал. — Чан…       — Ты пьян, — говорит Чан негромко и, приобнимая Феликса за плечи (у того сердце заходится), подталкивает его к выходу с балкона, — И несёшь чепуху. Так что идём, я найду тебе место лечь, хорошо?       Ну хоть в рожу не дал, думает Феликс.               «Никто не воспринимает пьяных всерьёз, чего ты хотел» , висит сообщение от Сынмина в какао.       В то утро Феликс просыпается с гудящей головой и отчаянной уверенностью, что пить он не будет больше никогда и ни за что. Спустя два часа и банку похмельного пива он обнаруживает, что ему что-то написал Сынмин (который, правильный мальчик, покинул их попойку ближе к полуночи). В ответ на голосовое сообщение Феликса. Которое тот, на секундочку, не помнит вообще.       Феликс слушает свое голосовое, и, осилив дай бог если треть, понимает — Сынмина нужно убирать. Он теперь слишком много знает. А себя после третьего коктейля надо запирать в безлюдной комнате без средств связи до полного протрезвления.       С другой стороны, Сынмин прав, думает Ликс спустя два дня. И Чан прав, что не стал слушать его пьяные откровения. Это была ужасная идея. Отвратительная. Тем более Чан, хоть и никак не упоминал их разговора, ведёт себя… Иначе. Смотрит иначе. Феликсу было легко это заметить: в конце концов, он наблюдал за Чаном столько, что любую разницу в поведении видел тут же.              «Если хочешь сделать что-то хорошо, сделай это сам, — говорит ему Чонин. — Только трезвым.» И хихикает, сатана маленькая.       Но и он прав (что не мешает Ликсу догнать Чонина и прописать ему исключительно дружеский подзатыльник).       В этот раз — никакого алкоголя.       — Ты же был пьян, мало ли что скажешь в таком состоянии. Забей, Ликс, не переживай.       Они в студии, которую арендуют Чан, Джисон и Чанбин. Последних тут нет, зато есть Феликс — напросился «в гости». Решил, что черт с ним. В первый раз Чан его не ударил — можно понадеяться на счастливую звезду и во второй раз.       Уши у Чана красные, и вот теперь — точно не от холода. Это придаёт уверенности.       — Я был пьян, — соглашается Феликс, — И совсем не соображал, что нёс.       Чан отводит взгляд. Феликс — нет.       — Поэтому повторю сейчас, когда я трезв. Чан, ты мне нравишься, и я хочу тебя поцеловать.       Признание всё ещё на троечку из десяти. Может, на четверку — плюс балл за то, что в этот раз Феликс не бубнит и не пытается упасть. Но, оказывается, и этого достаточно.       Чан не ругается, не называет странным, не выставляет вон. Спрашивает. «Давно?» Феликс кивает. Давно. Так давно, что кажется, будто вечность. Чан очень красивый. И добрый. Он очаровательно улыбается, а ещё очень забавно краснеет ушами и скулами. Говорит «Спасибо».       «Ты мне тоже».       Чан хорошо целуется.       Теперь Феликс знает это наверняка.