(Не)любовь

      Это Рождество пахнет пряностями и травами. Они повсюду — и в коридоре, узком и длинном, и на кухне, там их аромат слышен сильнее всего, будто бы рассыпали и не собрали эту дивную пряно-травяную смесь; в гостиной, доносящийся от пледа, скомканного в углу дивана, да в спальне, где вечно не разобрана постель и скиданы в кучу вещи.              В комнате стоит тишина, мерная и безликая, она рядом совсем, Ибо чувствует ее присутствие уже несколько недель, и в сердце его с тех самых пор вбиты ржавые гвозди. Оно кровоточит, кровоточит, но вокруг никого, чтобы оказать помощь; Ван Ибо не очень-то и хочет, чтобы ему помогали. Он наблюдает, как тьма расступается от мигающих то и дело лампочек гирлянды, повешенной впопыхах — куда они торопились, что она вьется по стене неровной линией?..               Ван Ибо думает, что ответ где-то в ней самой, быть может, на стене или же шкафу — где-то определенно есть, но так ли важен он сейчас? Позже, наверное, Ибо поищет его, намного позже.              Гирлянда, зацепившись за уголок полки, скручивается кольцами и ползет дальше по мебели, оплетая лианой стеллаж для книг, висящую чуть поодаль него картину — что-то печально-романтичное, море, плавно переходящее в далекий горизонт или же вовсе небосвод, разлитый на холсте аляповатыми росчерками акварели. Красные лампочки тускло светятся в обволакивающей тьме, оплетая раму, отчего порой кажется, что все полотно окрашено в этот цвет счастья и гармонии.              Это Рождество напоминает детство, и, вдыхая запах пряностей и трав, Ибо видит себя на кухне, где мама готовит вкусные булочки и варит какао, сладкое-сладкое и жутко вредное. Ван Ибо пьет его, наслаждаясь послевкусием. Ему семь, он только что возвратился с улицы, щеки румяны, и в озябших, покрасневших пальцах кружка едва держится, согревая ладони. Какао обжигает тоже, разливаясь внутри горячей рекой, мама улыбается ему, посмеиваясь, и мир кажется таким большим и суженным одновременно до крохотной кухни, сосредоточенной в маминых глазах улыбке и крепком, но нежном объятии. Счастье заполняет его всего, заставляет воспарить, и когда в его руках оказывается первый в жизни красный конверт, то чувствует себя невероятно.              Он думает об этом нечасто. За годы воспоминания истончаются, становятся блеклыми, сменяются другими: звонким смехом, прищуром темно-карамельных глаз и ехидными замечаниями о том, что «глупости все это, кому они нужны, носки эти, Бо-ди?».              — Чжань-гэ, — возмущается Ибо, и в его голосе слышна обида. — Санта сейчас обидится на тебя.              Ему прилетает. Большой и красный носок врезается точно в грудь, Сяо Чжань отфыркивается, будто бы попавшая в воду кошка, поджимает губы и качает головой. Кажется, что он до сих пор не верит сказанному, но все же не прекращает.              Ван Ибо улыбается и думает: ну и пусть, ведь потом можно будет и вспомнить, да?              Немного иронично, ведь счастье давно позабыто, словно затеряно в той самой куче неразобранной одежды, в тех же лампочках, что рассеиваются матовым светом — во всем этом доме, потерявшим в один день былую привлекательность и тепло. Разве оно, счастье, не может быть вечным?..              Вино в бокале тоже красного цвета. Оно горчит и вяжет рот, и, каждый раз делая глоток, Ван Ибо ощущает вязкую кислость, морщится, но допивает; привычка не принадлежит ему, отложившаяся на подкорке, она вгрызается в тело острыми когтями да зубами и держит, не отпуская.              Все еще не отпуская.              Гирлянда то гаснет, то загорается снова. Раз за разом, сначала потухает одна лампочка, а Ибо смотрит на нее, чувствуя, как внутри сжимается тупая боль, прорастая шипами, и гвозди входят в сердце еще глубже; затем неторопливо, лениво совсем, свет проникает в соседнюю, и пространство внутри матового стекла заполняется желтым теплом.              Оно похоже на золото восходящего солнца, чьи лучи разливаются на горизонте дивным оранжево-фиолетовым морем. Морозным утром они проникают в комнату, ласкаясь и осторожно ступая по махровому ковру, зарываются в темные пряди всклоченных во сне волос, и Ван Ибо, поймавший один такой и проснувшийся на удивление раньше, не может сдержать улыбки и не коснуться его, удержать, чтобы он не сбежал.              Да куда он сбежит, если честно? Рождество же.              «Рождество», — думает он, и тьма вокруг него в этот момент сгущается. Ван Ибо не страшно, Ван Ибо больше не боится — страх, как и другие чувства, заперты глубоко внутри, погаснув на время; мир застывает в одном кадре, когда Ибо отставляет бокал в сторону и поднимается.              Ковер заглушает его шаги, лампочки за спиной вспыхивают снова и снова, а запах пряностей становится все отчетливей.              «Это Рождество, — Ибо всматривается в ночной город, — похоже на пытку».              

****

                    В двадцать первом веке мир так устроен, что жизнь зависит теперь от полоски электронного датчика, встроенного в часы и связанного с человеческими чувствами. Маленького такого, крошечного датчика, отсчитывающего уровень эмоциональной зависимости.              Ученые считают, что это похоже на болезнь: в определенный момент случается надлом, и абсолютно неважно какой именно. Любовь виновата ли, ненависть или же равнодушие — а может, все вместе — но человека словно бы выключает, и он гаснет, как лампочка гирлянды, находящейся в одном из режимов. Медленно-медленно, пока не потухнет совсем.              — Что-то вроде эмоционального перегруза, — поясняют они на пресс-конференции. — Человеческий организм так устроен, что бывает недостаточно сил как моральных, так и физических на поддержание жизни. Это как с коробкой, в которую вы запихиваете ненужные вещи, потому что не знаете куда выкинуть или не хотите избавляться. И со временем коробка просто рвется, а содержимое — теряется.              — Что нужно делать, чтобы избежать подобного? — пестрят заголовки газет и электронных сайтов.              — Никто не застрахован от этого, — пожимают плечами доктора науки в ответ и разводят руками. — Мир изменчив, изменчивы и люди. Пока этот вопрос не изучен.              Люди засыпают, погружаясь в анабиоз и ограждаясь от мира мнимой реальностью. Вымысел в их снах кажется новой жизнью, проживать которую становится легче день ото дня, если знаешь, что в ней безопасно. Уснувших или «погасших» помещают в специально отведенные для этого центры, чтобы они доживали свой век рядом с такими же пустыми оболочками.              Порой, конечно же, происходит что-то вроде «чуда», и они просыпаются спустя определенное время, как будто услышавшие мольбы тех, кого покинули. Не слишком ослабленные, потерянные в пространстве, ведь в сознании явственно крепится мысль о простом сне без сновидений и каких-либо знаний о случившемся, они возвращаются в мир и начинают жизнь заново.              Нет, память никуда не исчезает. Все остается прежним, но в то же время удивительно изменчивым: люди, «погасшие» однажды, больше не могут чувствовать.                     

****

                    Потом оказывается, что это даже не болезнь.       Это — проклятье.                     

****

                    В ночной тиши кажется, что мир тоже «потух», и вокруг есть только морозный воздух, большие хлопья снега и крошечные бусины-звезды, некогда бывшие людьми. Слабо верится, конечно, но в детстве Ван Ибо смотрел на заволоченный зимними облаками, тяжелыми и сизыми, ночной покров неба и к нему тянуло с дикой силой. Но можно было только смотреть и, не имея возможности коснуться, думать; возможно, когда-нибудь далекие звезды будут рядом и их можно будет потрогать руками, ощутить их свет, что ярче белого.              Узнают ли звезды о том, что на них смотрят? Что хотят очутиться среди них? Быть может, если правда просочится, то тогда та, самая красивая звезда-человек, обратит на него внимание — Ван Ибо так отчаянно хочет, чтобы его желание осуществилось, чтобы сердце пульсировало и грело той яркой, ослепляющей силой, заставляя все вокруг переливаться яркими красками.              Но мечта осталось мечтой, даже спустя время. Ван Ибо вырос, повзрослел, а мечта — осталась прежней.              Сяо Чжань тоже его мечта. Непостижимая, обманчивая, сначала она оказывается в такой непозволительной близости, что дрожат руки и перехватывает дыхание; Сяо Чжань обнимает его, дарит поцелуи, свою любовь, и мечта истлевает, превращаясь в реальность. Рассыпается она только один раз, по глупости, какой-то мелочи, о которой даже вспоминать стыдно.              Они украшают квартиру к предстоящим праздникам. Первые их совместные выходные за долгое время, вырванные у судьбы с трудом. У Ибо нет на них планов, только желание. Яростное, больше смахивающее на одержимость, все остальное кажется сущим пустяком или же мелочью, о которой даже не стоит заморачиваться.              Сяо Чжань с ним не согласен, и что-то явно не так, когда Ибо переступает порог, держа в руках мандариновое дерево. Сяо Чжаню оно не нравится, это видно по его мрачному взгляду и поджатым губам, слишком резким движениям и ответам. А еще это слышно в его тихом «надо поговорить», и Ван Ибо думает, что все обойдется, говорит, что «это все пустяки, зачем о таком переживать, Чжань-гэ?».              Говорит и говорит, проходя в гостиную, разбирая коробки. Он стоит спиной, ничего не замечает, окрыленный предстоящим, и когда случается катастрофа, не может совладать с ее масштабами.              Первый звонок — падает дерево. Ибо задевает его случайно, потому что пятится, втаскивая в гостиную покупки. Сяо Чжань одаривает его мрачным взглядом, и у Ибо тревожно сосет под ложечкой.              — Это же просто сказки, Чжань-гэ, — в коробках слишком много украшений, кажется, они с Лэ-Лэ купили половину магазина, и куда потом все это девать, спрашивается. — Я не верю, что ты действительно считаешь это серьезным. Как же Санта, в которого ты не веришь?              — Это разные вещи. Рождество — не наш основной праздник.              — Ха, — это звучит забавно. — Серьезно, Чжань-гэ, Санта не настоящий только потому, что праздник чужой?              Звенящая тишина звучит ответом. Это второй звонок, и он оглушает. Ибо не хочет слышать его, Сяо Чжань шуршит за спиной обертками, Ибо выдыхает, ощущая внутри себя неподъемную тяжесть, нахлынувшую на него, словно вода в приливе.              Возникшая пауза давит. Она липкая, неприятная, как паутина, оплетает Ван Ибо в свой кокон, и нити ее походят на стальные прутья, сжимающиеся вокруг его тела с каждой застывшей в напряжении секунде.              Наконец Сяо Чжань нарушает молчание. И то, что он говорит, хочется тут же забыть, как страшный сон.              — Об этом ты хотел поговорить? — во рту сухо, как будто Ибо песка наелся. Он проникает по пищеводу глубже, царапая песчинками его стенки. Неприятно. — О том, что передумал?              — Ты же знаешь, что это не так. Мне нужно работать.              — Тогда на что это похоже? — Ибо поворачивается. Обида гложет изнутри, пробирается под ребра, к сердцу, натягивая нить между ними до звона. — Эти праздники важны.              — Всего лишь Рождество, — звучит пренебрежительно. Сяо Чжань хмурится, Ибо смотрит на него, смотрит пристально, и никак не может понять его поступка. — Я вернусь к Новому Году.              Ван Ибо с шумом выдыхает.              — Значит вот так, да? — он издает смешок. Он горький, противный, от него внутри жжется и чешется, а еще тянет противной болью. Ибо сглатывает, делает несколько вдохов и выдохов, у него немного дрожат руки, отчего обертка украшения разрывает молчание между ними своим шелестом, словно бритва. — Всего лишь Рождество?              — Что происходит, Ибо? — Сяо Чжань прислоняется к стене. Голос его звучит глухо, приходится поднапрячься, и слова все горче и горче, когда он продолжает: — Надо прекращать, что бы это ни было, но надо прекращать.              Ибо согласен, Ибо только «за», но прекращать уже нечего — замок разрушен, море в приливе, и где-то там, над ними, люди-звезды превращаются в холодные лампочки затухающей гирлянды.              Браслет на руке жжется. Ибо скашивает на него взгляд — эмоциональная зависимость в норме, но индикатор все равно горит предупреждающе красным, и какая ирония, что этот цвет словно маячок.              — Хорошо, — облизывается Ибо. — Хорошо.              Он делает шаг вперед, поднимает мандариновое дерево с особой осторожностью, поправляя украшения — и как не разбились?..              Действует машинально, не задумываясь и не вслушиваясь в звучащие обидные слова. Их можно поделить на два — так они не причинят слишком явного вреда; поделить и забыть, чтобы исчезли даже из памяти, отпустить в реальность рассыпанными украшениями и поломанными гирляндами, чьи нити разорваны из-за недопонимания. Поблекшие, потерявшие всякий смысл, теперь они не больше чем простое воспоминание о былом; нить Ван Ибо все еще держится, догорая слабым алым светом, и в подступающей мгле он видится тусклее и тусклее, пульсируя из последних сил, все еще пытаясь соединить их сердца и сократить пропасть между ними. А она растет и растет, слова произносятся, обнажая реальность от выдуманной упаковки.              Главное — дышать.              Сяо Чжань подходит ближе, его мягкая поступь утопает в ворсистом ковре — они выбирали его как-то вечером, лежа в постели, все спорили и спорили, зачем такой большой ворс, ведь чистить слишком сложно, неудобно совершенно, так почему же они купили его? Ван Ибо не может вспомнить. Сяо Чжань берет его руки в свои и у него такие холодные ладони, будто бы он часами держал их под ледяной водой. Или как в тот раз, когда они снимали сцены у водопада или же в пещере.              — Ибо, — голос у Сяо Чжаня хриплый, тихий-тихий, едва услышишь. Ван Ибо слышит его всегда. — Мы должны поговорить.              — Я не хочу разговаривать.              — Это ребячество.              Ибо не согласен. Он силится сказать, но слова упрямы, никак не хотят выходить. Наконец у него получается.              — Я понимаю, что это, — он бросает красноречивый взгляд на дерево, — неправильно. Мы выкинем его, да.              — Где ты вообще нашел его?              — Мне помогли, — Ибо пожимает плечами. — Неважно. Мы уберем, если ты против.              Это взрослое решение. Самое правильное, и какая, собственно, разница, что украшать — рождественскую ель или же мандариновое дерево?              Атмосфера праздника разрушена. Трещит по швам и привычная реальность, все трещит и рассыпается, потому что на губах Сяо Чжаня вдруг появляется печальная улыбка. Ван Ибо знает, что она означает, к чему она ведет, и сердце пропускает удар от осознания неизбежности.              — Просто нужно время, — Сяо Чжань сжимает его руки. Ибо делает то же самое в ответ, сердце предательски замирает — Сяо Чжань поглаживает пальцами его пальцы, и Ибо хочется вцепиться в них что есть силы и не отпускать никогда. — Это не значит, что я не люблю тебя.              — Мы взрослые люди, Чжань-гэ, — Ибо поджимает губы. — И у нас все хорошо.              Ложь этих слов сладка, льется по венам, отравляя. Уцепившись взглядом за гирлянду на стене, фокусируясь только на ней, выходит сказать что-то, кроме категоричного «нет».              — Что для тебя вообще это значит? — Ибо все же прорывает. Страх неизбежности усиливается, разрастаясь мерзкой бездной, сердце рвется на куски, бьется и бьется, и Ибо хочется, чтобы оно прекратило. — Мы же договаривались. Это наше первое Рождество, Чжань-гэ. А ты говоришь, что тебе надо работать?              — Ты не прав, — маленький красный огонек на браслете Сяо Чжаня светится ярко, бросаясь в глаза. Они оба смотрят на него, и где-то на фоне раздается фантомный хлопок. Нет, даже не хлопок, а взрыв, и теперь они оба посреди катастрофы пытаются собрать осколки разрушенной реальности. — Ибо, ты преувеличиваешь.       «Не забывай дышать», — думает Ибо.              — Кажется, тебе нужно подумать, — Сяо Чжань вздыхает тихо. — Нам нужно подумать. По отдельности.              Ван Ибо понимает, что он имеет в виду. Но от этого не легче. Наоборот, кажется, что воткнули нож меж ребер и несколько раз покрутили, чтобы лезвие вошло по самую рукоять, а рана стала глубокой. При каждом вдохе боль только усиливается, нужно дать ей время, и им самим нужно время, потому что ссора случилась, и хоть они не наговорили страшного, но забыть об этом…              — Это же не навсегда?              — Нет конечно, — Сяо Чжань касается его губ своими. Поцелуй детский совсем, простой, но от него так больно, что хочется кричать. — Какие глупости, Бо-ди, мы же не расстаемся.              Они все же целуются. Мягко, неспешно, нисколько не углубляя ласку. Ван Ибо сжимает чужие руки, тянется снова, когда Сяо Чжань отстраняется и отступает на шаг.              — Я напишу тебе вечером.              «Нет, — думает Ибо, — нет».              Он дрожит, не желая происходящего. Только не в его силах предотвратить грядущее, сил вообще не остается, ничего не остается, кроме разрастающейся пустоты внутри и хриплого дыхания.              Когда за Сяо Чжанем закрывается с тихим щелчком дверь, Ван Ибо все еще смотрит на догорающие лампочки гирлянды. Вечером ему снится, как рвется нить между ними.                     

****

                    Они действительно переписываются.       И это похоже на пытку.                     

****

                    Иногда в ночи чудится, что мир перевернутый и нелепый. Смотрит на Ибо со всех сторон, окружает и смеется. Смех у него похож на рокот гроз, на зловещее предзнаменование, и грядущее видится катастрофой — она и есть, особенно в тот момент, когда Ван Ибо понимает, что их холодное безмолвие с Сяо Чжанем не может так больше продолжаться.              Звонок случается среди ночи. Ибо смеет надеяться, что это поможет ему отпустить то давящее чувство одиночества, и все действительно станет нормально; может быть, и нить станет прежней, а пришедшая посреди холодов весна растопит сердце, покрытое коркой льда.              Оказывается, это не так.              — Что ты хочешь услышать от меня, Ван Ибо? — у Сяо Чжаня уставший голос. Ибо прижимает трубку к плечу, собирая разбросанные по ковру коробки из-под Лего. — Зачем ты позвонил?              — Мы больше не можем говорить по телефону?              Сяо Чжань молчит. Тишина затягивает на шее Ибо удавку, обнимая за плечи своими холодными руками; где-то внутри Ван Ибо разрывается на части, сгорая тут же, целая Вселенная, и расходящаяся по всему телу боль мешает дышать.              Запястье обдает легким жжением, Ибо приходится поднять руку и посмотреть на часы — полоска уровня его эмоциональной зависимости даже не сдвинулась, все те же девяносто процентов, но под ребрами ноет и тянет, отчего все валится из рук. Коробки падают на ковер с тихим шелестом, Ибо выдыхает все же, когда Сяо Чжань переводит тему.              — Сегодня красивые звезды, — говорит он, а у самого голос звучит глухо и как-то надрывно. Слова нечеткие, тихие-тихие, дрожат и искажаются из-за связи — съемки проходят где-то ближе к горной местности, связь там и правда ни к черту.              Ибо кашляет.              — Разве? — он подходит к окну, всматривается в ночное морозное небо с россыпью дивно-чарующих бусин на его полотне. Удивительно.              Что-то шуршит на том конце, Сяо Чжань, скорее всего, куда-то перемещается. Ибо слышит отдаленный гул голосов, смех и веселье — Рождество же сегодня, — и сердце предательски щемит от тоски.              — Ибо, взгляни на небо.              Небо — мрачное, полное тьмы и тайн, — смотрит на самого Ван Ибо и очаровывает. В окнах отражаются отблески звезд, их тусклое сияние, сливающееся с алыми вспышками так и не убранной гирлянды — Ибо думал, что сделает это тут же, но так и не смог подойти к ней. Мандариновое дерево в углу, накрыто плотным пакетом, украшения собраны в коробку, которую тоже следовало бы убрать, но Ибо кажется, если он сделает хотя бы одно действие в сторону уборки, все станет реальностью.              Реальность и так вокруг него слишком холодна. Хлопья снега сыплются с грузных туч, Ибо прикрывает глаза, не желая смотреть — слишком ярко светят звезды и горит гирлянда, внутри скребется невысказанное, слишком горькое и кислое, будто бы уксус, и город за стеклом живой и дышит, дышит и живет, не подозревая ни о чем.              — Что ты видишь? — произносит Сяо Чжань хрипло в трубку. Сердце Ибо тревожно бьется, в глаза словно песка насыпали, и сегодня как никогда ощущается разлука. Острой бритвой располосовывает тело, забираясь внутрь.              Гирлянда горит и тускнеет. Время течет неспешно, Сяо Чжань ждет ответа, а Ибо все молчит и молчит. Небо кажется черным, мутным, непроглядным. Звезды на нем рассыпались в беспорядке, как Лего у него под ногами, и собрать бы их все в горсть, собрать и — спрятать.              — Ибо, — зовут его, — ответь.              — Если они упадут, — он прочищает горло и, наконец, озвучивает, что хранится на душе, — их же не растопчут? Можно же собрать рассыпанную пачку риса, значит, что и их тоже можно?              Тишина становится мягкой. Ибо впитывает ее, словно губка, отчего-то желтая такая, несуразная, со смешными штанами и тонкими-тонкими руками; наслаждается и снова говорит.              — Если это не любовь, то что тогда? — голос садится. Гирлянда затухает, взгляд цепляется за ее блеклый свет. — Похоть или?..              — Их не соберут, — Сяо Чжань перебивает. — По одной простой причине, Ибо. Они и не упадут. Не погаснут, ведь ярче солнца, знаешь?              Слова бьют наотмашь. Тишина застывает, тусклый красный становится ярким и сильным, сияет, наполненный мощностью электричества до самых краев; Ван Ибо дышит.              — Даже если они погаснут вконец?              — Никогда, — тихий смех разрушает всю реальность, и она рассыпается осколками прямо Ван Ибо под ноги. — Я вернусь через пару дней, — говорит Сяо Чжань. — И мы поговорим.       И отключается.              

****

             А потом новость застает Ван Ибо в дороге.              — Вот значит как, — хмыкает менеджер Лю, всматриваясь в планшет — Ибо знает, что он читает новостную ленту, пока они едут в аэропорт, и только вздергивает вопросительно бровь, не отрываясь от запущенной в телефоне игрушки. — Ну, это было ожидаемо.              Спросить «что ожидаемо?» Ибо не успевает: менеджер Лю блокирует планшет, тут же достает телефон, который словно и ждал именно этого момента — трель звонка, почему-то сейчас раздражающая, разносится по салону, заглушая тихую мелодию, доносящуюся из колонок.              Лэ-Лэ, сидящий на переднем сидении, убавляет громкость, и менеджер отвечает. Ибо поднимает голову и ловит взгляд Лэ-гэ в зеркале заднего вида, и есть что-то в его глазах, что заставляет его нахмуриться. Что-то случилось.              У Ван Ибо неприятное чувство. Возникает внезапно, усиливаясь и усиливаясь, потому что все то время, пока менеджер разговаривает по телефону, взгляда с Ван Ибо она не сводит, и это, знаете ли, нервирует.              Чувство скребется внутри, будто бы выгнанный в холод зверь, шаркает лапами по деревянной поверхности, зудит под ребрами. Ван Ибо выдыхает, блокирует телефон, потеряв интерес к происходящему на его экране — кажется, его герой мертв, но неважно; менеджер заканчивает разговор, цокает языком и поворачивается к подопечному. Выражение ее лица Ван Ибо не нравится.              — Когда мы приедем, никаких реакций, контакта или же разговоров. Понятно?              Ибо не понимает: зачем его инструктируют, словно он впервые оказывается снаружи? Что произошло такого, что за один короткий и, считай, немногословный разговор менеджер вспоминает об этом правиле?              — Ибо, — менеджер смотрит строго, и голос ее полон стальных ноток. — Ты понял меня?              Он кивает. Под ребрами уже даже не скребет, а тянет и тянет, причиняя легкую боль. Сдавливает внутренности, и футболка неприятно липнет к телу, когда в голове молнией возникает мысль.              Телефон по-прежнему у него в руках. Нажать кнопку разблокировки — секунда, вторая уходит на то, чтобы открыть новостную ленту, и пока страница прогружается, Ибо судорожно размышляет и перебирает всевозможные варианты — никакой из них ему не нравится.              — Не стоит этого делать, — его останавливают. Рука у менеджера маленькая, аккуратная, пальцами она сжимает запястье Ибо, и контраст их ладоней так заметен, что Ибо на секунду зависает, вспоминая совершенно ненужное. — Тебе лучше не знать.              В горле комом встают возражения. Произнести бы их, выплеснуть, обнажиться тут, вывернув душу, но Ибо знает, что это только сделает ситуацию хуже; мир по-прежнему несправедлив и жесток, полон разочарований и боли, и отчего-то Ибо думал, что вся его боль обрела иную форму, но.              Сердце глупое все так же любит. Горит ярко, ослепляя и обжигая, пульсирует на ладонях, словно в легенде о смелом юноше, решившим спасти свой народ от мрака. Оно любит, любит так сильно, что дышать получается через раз, любит и рвется на куски-нити, алые, прочные, связывающие людей за мизинцы или же щиколотки; жаль, что у Ван Ибо нить порвана.              Машина останавливается, Лэ-Лэ выбирается первым. Менеджер все еще держит Ибо за руку, в ее глазах решительность и упрямство, и это так нравится Ибо, потому что он точно такой же — упрямый, несгибаемый, получающий свое.              — Я понял, — он высвобождает запястье из захвата. — Лю Фань, не стоит переживать.              — Но? — спрашивает она, и Ибо хмыкает. Наконец она понимает и, поджав губы, говорит: — Ты обещал не приносить проблем.              Ибо чувствует, как зыбка реальность вокруг. Он размеренно выдыхает, кивает, и тогда Лю Фань все же решается:              — Это Сяо Чжань, — глухо отдаются ее слова в сознании Ван Ибо. — И он…              Ибо вскидывает на нее обеспокоенный взгляд, полный злости, оправданной злости и разочарования; Лю Фань собирается с мыслями, пытается снова схватить его за руку, и тому приходится успокоить ее.              — Все в порядке, я переживу.              Ему не верят. Ибо и сам себе не верит, потому что любопытство и тревога — ядерная смесь, и утихомирить набирающий обороты ураган не представляется возможным, он лишь усиливается, разрастаясь в груди, — когда Ван Ибо выходит из машины, вспышки фотокамер и выкрики журналистов погружают его на морское дно; Ван Ибо глохнет.              …и менеджер Лю называет ему причину.                     

****

                    — Вы как-то можете прокомментировать, что ваш коллега Сяо Чжань оказался в госпитале «погасших»? Ван Ибо, вы знаете что-то об этом? Слухи не врут о вашей связи? Ван Ибо!              

      

****

      

      

      Никто не знает, как это случается. Людей находят на улицах, в домах, на работе — они просто «выключаются» из мира, застывшие в одной эмоции, куклы из плоти и костей. Датчик, вшитый в часы, помогает отслеживать потерянных, их забирают и перевозят в центры, где работники созваниваются с родственниками и сообщают о ситуации.               Да, именно так, «о ситуации», говорят они, и в их тоне нет ничего, кроме равнодушия. Ван Ибо слышит его лишь однажды, холодной весной, когда охранник внезапно не приезжает вовремя, а телефон менеджера разливается трелью. Ван Ибо помнит, что тогда попросил Лю Фань отправить чек его семье, а вот испытывал ли он что-то, хоть что-нибудь, — нет.              Статистики подобных случаев не существует. Из-за неизвестности происхождения ее составить слишком трудно, несколько десятков лет понадобилось лишь для создания датчика, и куда уж говорить о том, кто чаще страдает от подобного?              Ван Ибо знает, он читал, что «погаснуть» может кто угодно. Днем, ночью ли или же и вовсе находясь в космосе; время быстротечно и несправедливо, играет с мирозданием в свою игру, и в сети этой чертовки попадутся все — и грешные, и праведные. Время не щадит никого, и порой Ибо отчаянно хочет «погаснуть», потому что лампочки его сердца уже износились и никуда не годятся; сам он — никуда не годится.              Суеверные и фанатики твердят о великой силе любви, что она спасет, стоит лишь только приложить усилие и дать этому чувству волю; кто-то утверждает, что гармонии достичь можно только с помощью равновесия, поэтому нужно совмещать противоположное, чтобы эффект был достигнут.              Ван Ибо же считает, что от судьбы не уйдешь — рано или поздно зверь внутри уснет беспробудным сном, увлекаемый волнами выдуманных снов, и в том самом дивном мире загорятся новые лампочки; неправда.              Весь их мир, этот чертов шарик в космосе, теперь лотерея, и кто-то вытаскивает счастливый билет, а кто-то — «гаснет», потому что миру он больше не нужен.              Ван Ибо иногда мечтает занять место одного из них.                     

      

****

                    Съемки проходят как-то сумбурно. Ибо не может сосредоточиться, запарывает несколько дублей, потому что мыслями где-то в совершенно другом месте. Они вьются падальщиками, пожирая изнутри одним простым именем, произносить он которое зарекся несколько недель назад, потому что…              Это даже не больно. Скорее невыносимо, и как положить этому конец — Ван Ибо не знает.               Ван Хань смотрит на него из-под очков, Ибо чувствует его взгляд, и, если честно, хочет кричать. Срывая голос, до хрипоты и глухого кашля, когда воздухом давишься, давишься и давишься.              «Пожалуйста, — думает, кусая заусенцы на пальцах, — Хань-гэ, не смотри так».              От его взгляда внутри разрывается снаряд. Боевой, попавший точно в цель — сердце, пронзенное острыми лезвиями сказанных в пылу ссоры слов, сжимается и разрывается на клочки, истекая кровью. Темная, почти черная, густая-густая, она повсюду, что не скрыться.              Ван Ибо испытывает иррациональное чувство спрятаться.              Да Чжанвэй приносит им по стаканчику с чаем. Он садится в кресло рядом и интересуется:              — Слышали новость?              Не нужно спрашивать, о чем именно он говорит. И так понятно, какая новость сейчас в горячих поисках вэйбо, выпусках на телевидении и других источниках средства массовой информации. Но Да Чжанвэй не сплетник, Ибо никогда не замечал за ним подобного, и где-то в животе у Ибо неприятно скручивается и ноет от его слов.              Он молчит.              — К сожалению, никто не застрахован, — замечает Ван Хань, отпивая из стаканчика. — Нельзя угадать, кто будет следующим.              Картон приятно греет руки. Ибо всматривается в почти прозрачную жидкость, разглядывая чаинки на дне, особо не вслушиваясь в разговор. Он даже не замечает, как Чжанвэй-гэ хлопает его по плечу, уходя, и только когда его голос доносит возмущенное «Цянь Фэн!», понимает, что они с Ван Ханем остались снова одни.              Тишина вязкая, нисколько не успокаивающая. Она должна помогать, она всегда помогает, но сейчас действует лишь разрушающе. Нет, мир по-прежнему стоит на месте, но чувство такое, что конец неизбежен. До него считанные минуты, может быть, даже секунды, а все, что Ибо способен воспринимать, сосредоточено в одном простом и горьком. Перед глазами у него все еще стоит увиденный снимок: патрульная машина центра, обеспокоенное лицо помощницы и носилки, укрытые смешным желтым пледом. Ибо знает, Ибо сам его выбирал, потому что он похож на яркое солнце, неимоверно теплое и такое родное.              Хочется ударить себя по лицу, привести в чувства, потому что ну зачем он полез, небеса святые, почему никто не отобрал у него телефон, почему?..              Стафф заканчивает подготовку, Хань-гэ все еще смотрит на него, и под ребрами у Ибо тянет, а во рту появляется неприятный привкус. Он знает, что ему хотят сказать — даже Лэ-Лэ пытался поговорить с ним на эту тему в самолете, и как бы Ибо ни уважал своего охранника, ставшего почти старшим братом, но нет, он не готов. Ничего удивительного, что и Хань-гэ, чувствующий Ибо лучше остальных, захотел затронуть эту тему.              Только вот сам Ибо не хочет. От мысли, что нужно думать, вспоминать, его выворачивает наизнанку, и это глупо, как-то по-детски, потому что у него лишь одно желание — закрыться, прижать руки к ушам и не слышать. Его чувства все еще заперты на замок, будто бы погасшие тоже, и доставать из надежного места — нет, Ван Ибо не будет.              Поступать так — проще. Кажется, что если останешься с ними один на один, то они сожрут тебя с потрохами, обглодают косточки и бросят их в огонь, избавляясь от улик и одновременно заставляя его душу страдать; израненная, она и так неизвестно на чем держится, не на порванной нити же?..              — Ибо, — Ван Хань подходит ближе. Его взгляд наполнен теплом, а голос мягкий и успокаивающий, и нервозность, накрепко поселившаяся в сердце Ибо, понемногу отступает. Легче становится дышать, он хотя бы может сделать вдох и ободряюще улыбнуться, когда Хань-гэ кладет руку ему на плечо и легко сжимает. Он говорит: — Ты же знаешь, что можешь поделиться всем, что тебя тревожит. Не стоит думать над проблемой в одиночку.              Ибо закусывает губу, кивая. Он знает, да. Знает.              — Спасибо, — Ван Хань не улыбается, но его глаза наполняются нежностью. В такие моменты он так похож на его отца, что у Ибо болит сердце от скручиваемой тоски и в горле ком. Выдыхая, он благодарит снова. — Это…              Хань-гэ перебивает:              — Это всегда тяжело, Ибо. Узнавать о том, что несчастье постигло близких. Но не стоит терять надежду и опускать руки. Иногда всем нам просто нужно отдохнуть.              Эта простая истина, звучащая в словах старшего коллеги, отзывается болью. Правда всегда жестока, милосердие ей неведомо, и хорошо, что рядом всегда есть надежное плечо, чтобы не сорваться в пропасть отчаяния; его красная нить по-прежнему все так же непрочна.              Ибо выдыхает. Присутствие Хань-гэ приводит его в чувство, съемки продолжаются. Цянь Фэн-гэ снова шутит и смеется заразительно, что просто невозможно удержаться и не смеяться в ответ. Нить дрожит, шар напряжения сдувается, Ибо отпускает себя, позволяя работе захватить все его мысли.              О том, что Сяо Чжань оказался «погасшим», он подумает позже.                     

****

                    На самом деле Ван Ибо себя обманывает. Во всем скользит ложь, липкая, противная. Отвращение подступает к горлу, Ибо кашляет, ощущая себя грязным.              Дело все в том, что о Сяо Чжане невозможно не думать. Не получается, никак не выходит, сколько бы не прикладывал Ибо сил — без толку. Он чувствует себя жидким, безвольным, потому что мысли не оставляют в покое даже во сне: они проходят, разрушают беспокойные картины ненастоящего. Тоска и иррациональное чувство вины заставляют его злиться, но злость быстро распадается на осколки, а те — режут, режут, режут его изнутри.              — Знаешь, почему мы поссорились?              В ответ только молчание. Ибо шуршит оберткой от снека, рассматривает его придирчиво, откусывает и жует. Вкус ему не нравится.              — Так вот, — продолжает меж тем он, роясь в пакете дальше, — из-за дурацкого суеверия. Представляешь, из-за какой-то глупой штуки. А потом, оказывается, он и вовсе… не хотел.              Ответа по-прежнему нет. Если честно, он и не нужен — Ибо привык, что в квартире с ним только одиночество, неразобранная ель с чужого праздника да гирлянда-вьюнок на стене. Лампочки в тусклом режиме, почти засыпают, и их мерное сияние успокаивает.              После случившегося прошло почти два месяца, два чертовых месяца, а квартира — квартира застыла в одном дне, будто бы наступил день сурка и никак не заканчивается. И Ибо сам не ищет причину разобраться, его все устраивает — холодное одиночество безликого дома, забитый график под завязку и редкие разговоры с Лэ-Лэ, когда тот проявляет инициативу остаться на ночь. Янь-Янь не такой, он «профессионал своего дела», но временами Ван Ибо видит в его взгляде сочувствие и теплоту, а еще там сидит что-то, пока непонятное самому Ибо. Особенно в те моменты, когда Янь-Янь входит в квартиру и натыкается на мигающую гирлянду. Словно осуждает его самого и ее наличие.              До рассвета несколько часов. Панорамное окно не скрывает ярких огней неспящего города, Ибо всматривается в них и ничего не видит. Ничего, кроме собственного отражения — осунувшееся от усталости лицо, кривая усмешка на губах и полный горечи взгляд.              — Тебе надо поспать, — на его плечи накидывают плед. Он теплый, согревает тут же, заставляя Ибо прикрыть в блаженстве глаза — он не подозревал насколько замерз. — Нужно отдохнуть.              Лэ-Лэ прав, Ибо не хочет с ним спорить — последние два дня выдались сильно загруженными, — но сон не приходит. Вместо него какая-то мутная пелена, погружающая Ибо в беспокойные видения. Холодный пот стекает по телу, его бьет сильная дрожь, и кажется, что этот кошмар лишь усиливается, когда вместо привычного и красивого лица Ван Ибо видит скелет. Тот тянет к нему свои костлявые руки, щелкает челюстью, противно так, часто-часто, а потом до слуха доносится четкое «Ван Ибо» таким знакомым голосом, что сердце внутри разрывается бомбой.              Нет, Ибо не хочет спать.              — Вряд ли получится, — Ибо печально улыбается. Лэ-Лэ садится рядом, вздыхает судорожно, а потом осторожно касается его ботинка своим. Тычет и тычет, слышится глухой звук, и Ибо скашивает вниз глаза. — Чего?              Из всего окружения Лэ-Лэ для Ибо ближе всех. Объяснить это никак не получается, просто есть в нем что-то родное и близкое, что не хочется отпускать.              «Как там говорил Хань-гэ? — всплывает в голове вопрос. В руках у Лэ-гэ кружки с ароматным какао — Ибо чувствует его, он настолько сладкий и восхитительный, что вмиг исчезают все запреты на сладкую и вредную еду, так что он не раздумывая берет свою порцию. И тут же отпивает. Вкус как в детстве. Хоть что-то осталось неизменным. — Точно: положить в кармашек, да».              Спокойствие, конечно же, не возникает по волшебству. Вряд ли оно вообще вернется, но в груди разливается тепло, окутывающее оледеневшее сердце нежностью; казалось бы, Ибо не должен чувствовать боли, — кусок льда же, а не сердце — но оно болит, болит так, что хочется вырвать его из груди, но поможет ли?..              — Хочешь, прокатимся?              Лэ-Лэ сжимает в ладонях кружку, в таких больших и мозолистых она кажется хрупкой и совсем крошечной. Иногда Ибо сравнивает руки Лэ-Лэ со своими и не видит разницы, но отчего-то в его руках кружка смотрится более органично. Это, если честно, странно, но их мир полон странностей, так еще одна вряд ли помешает.              Какао слишком быстро заканчивается. Огни гирлянды тухнут, погружая комнату на несколько томительных минут в сумрак. Ибо прикрывает глаза, размеренно дышит, а внутри все дергается и дрожит от вопроса — есть в нем что-то страшное, словно какая-то тайна, и чудится, что разгадка где-то совсем близко, только подумать, но.              Наверное, это действительно усталость.              — Ибо-ди, — зовут его, и Ибо поднимает взгляд на сидящего охранника. — Поехали?       Лампочки вспыхивают красным, ослепляя. В глазах напротив слишком много эмоций, среди которых отчетливо видна решительность, и сердце в груди Ибо вдруг отчаянно ухает и бьется о ребра. И как будто со стороны потом слышится его ответ:              — Поехали.                     

****

                    В машине тишина обретает новый смысл.       Когда они подъезжают к зданию, расположенном на самой окраине города, Ван Ибо понимает, какая тайна теперь связывает его с охранником.       Внутрь Ван Ибо заходит один.              

****

                    Центры «погасших» частично похожи на больницу: такие же узкие и длинные коридоры, стерильно чистые, словно тоннели в один конец или же мост, соединяющий два мира; давящая тишина и шепот, что громче крика — иногда чудятся в нем ужасные вещи, и слова обретают образы, мрачные и противные; в отличие от тех же больниц, тут пахнет смертью куда отчетливее и совсем нет надежды.              На входе охрана пропускает Ван Ибо без слов. Она окидывает его пустым взглядом, а потом один из сидящих мужчин кладет на стойку регистрации одноразовый комплект формы для посещений, и Ибо так же молча уходит, сжимая тонкую полоску бумаги с номером палаты.              По пути никто не встречается. Да и вряд ли бы его посещение «слили» общественности — единственный плюс подобных центров в том, что официальные посещения строго под запретом. Словно в этом есть какой-то смысл — скрывать, прятаться; будто бы «спящие» являются какими-нибудь опасными преступниками — кто знает, да? — или же своим присутствием можно причинить им неудобства. Но закон есть закон, а Ван Ибо видит во всей этой скрытности лишь насмешку Судьбы: если ты вдруг проснешься, то как узнаешь, посещал ли тебя кто? Дурацкий смысл.              В «палате» Сяо Чжаня темно, холодно и вовсю сквозит одиночеством. Ибо щелкает выключателем, и искусственное солнце лениво зажигается над головой. Становится немного уютнее, но все так же мрачно и дико: приборы мерно пищат, Сяо Чжань лежит на кровати, укрытый все тем же дурацким пледом желтого цвета, и Ибо внезапно ощущает острую необходимость избавиться от него.              Он просто спит.              «Просто спит», — думает Ибо, а у самого в голове что-то щелкает. Сознание отключается, он действует чисто на рефлексах — подходит ближе, не отрывая от умиротворенного лица взгляда, поправляет и так лежащий идеально плед и все смотрит и смотрит. Руки отчего-то дрожат, из-за этого пальцы то и дело цепляются за это покрывало, как будто бы оно не хочет отпускать Ибо от себя. Как будто бы Сяо Чжань не хочет этого тоже.              Что за бред? Никакого смысла нет.              Откуда ему вообще знать, что Ибо и так на привязи. И пускай между ними нить остается порванной, Ибо и так знает, куда ведет принадлежащий ему конец.              — Привет, — он присаживается рядом. Пустота внутри звенит и крошится, боль слабыми импульсами бежит по телу, пробуждая его словно ото сна. Ибо выдыхает, облизывает губы, помещая ладони меж коленей. — Привет.              А потом начинает говорить.              — Прости меня, — шепчет он, и в мерном писке работающих приборов его голос звучит хрипло и резко. Ибо с шумом выдыхает и продолжает: — Прости меня, ладно?              Вряд ли извинения изменят состояние Сяо Чжаня. Пока еще никому не удавалось «просыпаться» от того, что перед ними кто-то извинился. Хотя, Ибо и не знает толком, куда ему, но вина внутри уже нестерпима и давит непосильным грузом. И стоит простому, кроткому слову вырваться из его горла, прозвучать вокруг них спешно и сбивчиво, Ван Ибо чувствует себя немного легче.              Он говорит, говорит, не переставая. Рассказывает обо всем — о работе, о свободном времени; о себе. Раскрывает самое сокровенное, выворачивает душу, обнажаясь полностью — все говорит и говорит, глотая порой слова, потому что стоящие в горле эмоции никак не дают им полную волю.              Сяо Чжань же скучает. Ван Ибо это знает. Потому что он сам скучает, невыносимо скучает, что все тело дрожит: Сяо Чжань близко, так близко, что можно коснуться его ладонью, провести по его лицу, принявшему здоровый вид, пальцами, ощущая кончиками мягкость его кожи. Ибо не сомневается — она не утеряла свою шелковистость, сам Сяо Чжань нисколько не изменился, потому что это просто сон?..              Сон.              Именно, так и есть: обычное сновидение, нужно просто время, чтобы Сяо Чжань проснулся. Он обязательно проснется, обязательно.              Горечь во рту усиливается, Ибо затихает на мгновение и не выдерживает — рукой все же гладит Сяо Чжаня по щеке, скулам, очерчивает нос, рот и губы, немного сухие и потрескавшиеся.              «Дикость какая, — думает он. — Почему никто не даст тебе воды, Чжань-гэ?»              Кувшин стоит рядом, Ибо тянется к нему, даже наливает целый стакан, но.              …слышно, как кто-то смеется. У него за спиной смех звучит все громче и громче, и сквозь него доносится невнятный разговор, похожий на какую-то песнь. Она звучит внутри Ван Ибо, звонко, сильнее и сильнее с каждым его вдохом, а потом становится словно ветром, свободным и смелым, толкая Ибо вперед.              — Чжань-гэ, — слышит Ибо, — перестань!              К песне присоединяется смех, он тоже звонкий и громкий, как колокольчик. Похож на теплый луч солнца, ласковый и нежный, касается Ибо, его волос и лица и будто бы отвечает:              — Щекотки боишься?              …рука дрожит. Ван Ибо с шумом втягивает воздух, глуша в себе дикий и неконтролируемый крик — Сяо Чжань не хочет пить, не чувствует голода, он не спит, он — «погас».              В дальних, самых дальних уголках души все еще живет надежда. Глупая, кроткая, совсем истлевшая под натиском реальности и черных мыслей. Ибо хранит ее бережно, прячет за своей широкой спиной, вверяя в ее слабые ладони алую нить, и надеется уже сам: когда-нибудь она обязательно станет цельной.                     

****

                    Лэ-Лэ забирает его через час.       Ван Ибо уходит, зная, что вернется снова.              

****

      

      

      — Почему вы не носите браслет? — интересуется Ибо как-то у раз у Ван Ханя. — Разве вы не хотите знать?              Ван Хань, добрый, понимающий, мудрый Ван Хань, по-отечески улыбается ему и протягивает дольку апельсина. Апельсин спелый, красный-красный внутри, как Нить судьбы, и в этом маленьком символизме для Ибо есть своя особенная радость.              — Хань-гэ, — зовет коллегу Ибо, откусывая половину от дольки. — Вы не боитесь?              Под стеклами очков у Ван Ханя темные глаза. Но если он снимет их, они будут похожи на жженую карамель, и этот цвет так знаком, что больно.              — А ты? — он вытирает руки влажной салфеткой. Ибо хмурится, и Хань-гэ кивает на оставшуюся половинку дольки: — Скажи мне, Ибо-ди, разве ты хочешь быть волной?              — Хочу быть штормом, — шепчет он, сок стекает по пальцам, пачкает манжету рубашки, и немного неприятно, потому что ткань окрашивается рыжими каплями. — Волна — часть шторма, но она — не он.              Ван Хань кивает и смеется.              — Именно, — говорит он. — Вот поэтому я и не ношу браслет. Страх — часть тебя, бояться в нашем случае — норма, но разве норма делает нас теми, кто мы есть? Норма — это просто норма, а все, что нас окружает, — то мы. Моя жена сказала мне однажды хорошую вещь, Ибо-ди, — Ван Хань улыбается, и улыбка его сейчас слишком яркая и ослепляющая, у Ибо от нее теплеет в груди и немного становится легче. Ван Хань смотрит на него, по-доброму, открыто и честно. — Шторм ведет волну, но волна поддерживает шторм в его состоянии. Они неотделимы друг от друга, как люди вокруг неотделимы от нас. Пока они рядом, пока они верят в нас и ради нас, тогда страху нет места. Понимаешь?       Кажется, Ван Ибо понимает.                     

****

                    Иногда кажется, что застывший в этой одинокой палате мир похож на картину. Ибо видится себе посетителем, рассматривающим на выставке украденный из чужой реальности фрагмент: комната в светлых тонах, одинокая и безликая, холодная, несмотря на проникающее сквозь панорамное окно солнце — кажется, что это их общая спальня в новой квартире; он — одинокий, спящий, размеренно дышащий, — вот-вот проснется; монотонный писк приборов словно колыбельная, но засыпать под нее уже не получается — чудится, что она с каждой минутой, проведенной в этом месте, становится громче и громче, оглушая.              Нельзя сбежать с этой картины: полотно в раме, рама — широкая, с позолотой, — сидит плотно, разграничивая; Ван Ибо смотрит на нее, трогает, любуется, а в груди прочными лианами вьются и вьются мысли: нельзя, все кончено, это провал.              — Если ты вдруг однажды решишь сдаться, — вспоминается в такие моменты мягкий и вкрадчивый голос, — присмотрись внимательнее: все ли так на самом деле? Задай себе вопрос, лао Ван, но ответа не жди — сразу он не придет; нужно время.              Ван Ибо вспоминает эти слова день ото дня, пока посещает центр. Садится в кресло напротив, берет книгу и кутается в плед — тот самый, желтый, несуразный, совершенно нетеплый. Но он все равно греет душу, радует глаз и вносит в жизнь самого Ван Ибо хоть какую-то стабильность.              Она улыбается ему и машет, садится рядом и шепчет на ухо:              — Лао Ван, проснись, — просыпается, сонно моргая. — Доброе утро, лао Ван.              Комната залита полуденным солнцем, панорамное окно не зашторено — лучи проникают неспешно, лаская все вокруг своим теплом. Ибо потягивается, хмурясь, цепляется за одеяло и тянет его на себя, скрываясь под ним полностью; он еще хочет спать.              Матрас прогибается. Ибо чувствует, как одеяло пытаются стянуть. Он держит крепко, пыхтит от натуги, потому что еще слишком рано даже для выходного, ну, Чжань-гэ, давай еще поспим?              Сяо Чжань, упорно продолжающий стягивать с него одеяло, весело смеется. Не злится, не возмущается или противится — просто смеется, и смех его, грудной и родной, отзывается в самом Ван Ибо слабыми импульсами счастья. Оно неспешно течет по венам, свободно как ветер, и волны этого восхитительного счастья несут Ван Ибо в объятья человека, которого он любит.              — Лао Ван, — Сяо Чжань наконец раскрывает самодельный кокон и касается пальцами щек Ван Ибо. Его дыхание обжигает губы, Ибо открывает глаза, рассматривая лицо напротив себя сонным и мутным взглядом. Улыбается тут же, ловя чужое дыхание, и его жар проникает внутрь Ван Ибо и распределяется по всему телу. — Лао Ван, — вновь зовет его Сяо Чжань, целуя уголок губ, — просыпайся.              Наверное, все дело в том, что Ван Ибо не хочет — просыпаться, встречаться с реальностью; желает остаться тут, под одеялом, теплым и мягким, прижатый к матрасу Сяо Чжанем и тяжестью его тела.              В этом мире, в этом уютном и крохотном мире их общей спальни, сокрыто самое главное. Спрятано у всех на виду, и Ибо, просыпаясь от того, что телефон разрывается от вибровызова, с сожалением понимает: только сон.              Все, что видится ему одинокими ночами в этой застывшей комнате-картине, — сон и ничего больше; время не повернет вспять, не отпустит, и сердце Ибо от накрывшей его правды разрывается на куски.              Сяо Чжань так и не просыпается.              

****

                    Временами это похоже на игру в теннис с самим собой: мячи бросает машина, а отбиваешь, отрабатывая удар, — ты, но биту в руках держать с каждым новым мячом все сложнее.              Лэ-Лэ говорит, что все дело в правильной позиции. Необходимо найти точку опоры, чтобы устоять и принять всю мощь удара на себя, а потом хорошенько отбить, выкручивая запястье нужным образом; один взмах — и готово.              Ван Ибо никогда об этом не задумывается. Он живет как привык, выполняя ежедневную рутину — проснуться, перекусить, отправится на съемки, аэропорт и смена города, редкие встречи и вечера в одинокой комнате.              Справляться тяжело, невыносимо даже, но он — справляется. Улыбается, живет, работает, а мыслями — во снах-воспоминаниях, посреди светлой комнаты с панорамным окном и спящим человеком на большой кровати.              Любить — все, что он может; доступное чувство обжигает легкие, словно дыша, он оказывается в самом пекле. Вертится спиралью привычная реальность, расплескиваясь под ногами вычурной лужей. Любовь прямо под ногами, собирай ее в горсти, Ван Ибо, пока не вышло время, собирай, собирай; собирает.              Любить — Сяо Чжаня, его смех и улыбку; моменты с ним, хорошие или же плохие, короткие или длинные; его тело, его самого. Быть рядом с ним, поддерживать, целовать мягкие и податливые губы, зарываться носом в волосы и вдыхать аромат шампуня.       Как это все отпустить?              Никак.              Ван Ибо и не собирается.                     

****

                    Привыкнуть к подобной жизни — проще простого. Вся проблема в том, что Ван Ибо привыкать не собирается.              «Волков нужно держать за дверью», — думает он, кутаясь в плед и раскрывая книгу на заложенной странице.              Мерный писк приборов служит ему ответом. Дыхание Сяо Чжаня ровное и спокойное, и, глядя на него, Ибо думает: скоро, скоро ты проснешься, да? А я пока прочту твою любимую книгу, Чжань-гэ.              В палату-комнату больше никто не зайдет. Одиночество уже не спутник этого жилища, теперь у него появился новый обитатель, и его любви хватит на все время мира.       — Чжань-гэ, — обращается Ибо, рассматривая отросшие темные пряди, — они все твердят, что любви недостаточно. Они — заблуждаются, знаешь?              Страница под пальцами кажется толще. Ибо машинально разглаживает ее, пытаясь понять причину — брак при печати или же нечто другое? Когда все же удается, то находит маленький клочок бумаги, сложенный вдвое. Разворачивает и — мир застывает.              Ибо знает, что это за слова и цифры — сам придумал, в шутку, поддавшись настроению фанатов; они смотрят на него будто бы с укором, эти заветные 10050805 и «Черепахи в черничке».              Дурацкий поступок же, да?..              Сердце, находящееся сейчас на привязи, рвется на свободу. Бьется о ребра, застревает в горле, и Ибо хватается за горловину футболки, сжимая с силой — болит. Почему он не тот самый человек, вырвать бы его и — осветить округу ярким и пульсирующим светом; осветить мир своей любовью.              Он знает, знает, знает; лучше бы не знал. Правда — одно из сильнейших орудий, губит и возносит, стирая грани между людьми и взаимоотношениями; правда всегда губительна.              Телефон в заднем кармане жжет. Ибо едва терпит, пока не закончатся отведенные часы для посещения, и уже дома, оставшись в одиночестве, он собирается с силами и открывает этот ящик Пандоры.              Мир стоит на месте, он не рухнул, проблема в другом — Ван Ибо вышвыривает из него со скоростью комет, входящих в атмосферу, стирает точно так же — быстро и без остатков, когда перед глазами предстает первое изображение и маленький текст под ним.              Это фотография самого Ван Ибо, сонного, закутанного с ног до головы в большое одеяло; рядом вальяжно спит Орешек, обхватив лапками свой крохотный носик, и Ибо видит, как на фото он смотрит на эту кошку и аккуратно гладит ее меж ушами. Или это уже не на фото, а в его памяти? Наверное, в памяти, потому что он вдруг отчетливо слышит, как тихий голос шепчет над ним «Ибо, перестань, не мешай ей», а в ответ раздается его ворчливое «Она не давала спать всю ночь, должно быть возмездие».              Вторая, третья, четвертая — на всех фотографиях Ибо, запечатленный в разные моменты: то сонный, как на первой фотографии, с недовольно поджатыми губами; то смеющийся, потому что кто-то смешит до такой степени, что он сгибается пополам и обхватывает руками живот; то мягкий и домашний, полный невысказанной нежности и ласки, улыбается открыто и счастливо, что сияют глаза.              Под ними, в них, где-то отдельно — неважно, но всегда есть эти записи. Короткие, обрывочно-правильные, говорящие ни о чем и о многом: «Ибо сегодня слишком ленив»; «Они с Лэ-Лэ будто дети: играли в снежки, и оба простудились, теперь отпаиваем их чаем»; «Любишь меня такого, любишь, да? А у самого печаль в глазах. Не любовь это, не любовь».              От последней фотографии и надписи Ибо больно. Физически даже, потому что это сам Сяо Чжань. Осунувшийся, с грустными глазами и печальной улыбкой, смотрит прямо в камеру он, просто смотрит, красивый такой, будто на эльфа похож с этой странной прической.              «Она делает тебя смешным, — читает Ибо под изображением, и перед глазами на мгновение мутнеет картинка. Выровняв дыхание, возвращается к экрану и дочитывает до конца: — Если я похож на эльфа, Ибо-ди, то будь моим праздником, хорошо?»              — Только проснись, — шепчет Ибо в пустоту севшим голосом. — Только проснись, и я тебя стукну.              Сам шепчет и смотрит: на запястье Сяо Чжаня нет этого дурацкого браслета.                     

****

                    — Если это не любовь, то что? Похоть или?..       — Любовь. Самая настоящая, но любовь. Верь в нее, слышишь? Верь в нас.                     

****

                    Часы посещений в последние дни приходится урывать. Работы прибавляется, времени на сон становится все меньше, и когда Ибо в очередной раз вырубается прямо в самолете, Лэ-Лэ останавливает его возле машины:              — Мы поедем домой.              Ибо знает, что с ним лучше не спорить, что если надо, Лэ-Лэ запихнет его в салон насильно. Поэтому нужно согласиться, хотя все естество Ван Ибо противится, весь он тянется в одинокую палату с искусственным солнцем и светлыми занавесками. Нить натягивается, дрожит и начинает светиться.              Чувство грядущей неизбежности. У него дежа вю.              Пока они едут до квартиры, Ибо, взбудораженный и возбужденный так и не состоявшейся «встречей», пытается залипнуть в телефон. Игрушка обновляется, он сворачивает ее, листая ленту вэйбо — новости, новости, одни сплошные новостные сводки и статистика «проснувшихся», несколько новых постов, которые он отмечает лайком, и.              Посторонние звуки стихают. Стихает все, сам Ибо становится вдруг тихим, неподвижным. Будто бы заморозила злая королева его своей силой — вот так он ощущает себя, всматриваясь неверяще в строчки «горящего» поиска.              Сейчас весна, в салоне они не включают печку, но Ибо чувствует, как жаром обдает щеки, как ладони тотчас холодеют, и телефон шлепается с хлопком вниз. В этом звуке чудится, как рассыпается крупицами сердце Ибо, хрупкое и разбитое. Хорошо, что на заднем сидении он один, и никто не видит, как в глазах гаснут яркие звезды.              «Надо же, — думает он, облизывая губы и помещая ладони, вмиг задрожавшие, меж колен, — надежда все же выкарабкалась».              Путь из автомобиля до дверей квартиры Ибо не замечает. Погрузившись в мысли, он даже не видит, есть ли кто возле входа, как и не слышит, говорят ли с ним или же молча провожают взглядами — тишина накрывает вакуум холодного космоса, и где-то в самой отдаленной его части, на соединении всех начал, умирает его персональное солнце, догорая в агонии собственной беспомощности.              Застывший мир одиноко и вычурно смотрится в квартире. Гирлянды горят красным, и цвет впервые кажется Ибо пошлым и грубым. Боль в груди ослепляет, причиняет дискомфорт, разрывает.              Несправедливо.              Он чувствует себя обманутым.              — Привет, — осторожный и хриплый шепот со стороны спальни. Ибо не оборачивается, не желая его слышать — мир обрушивается на него, падает громоздкими комьями-плитами, и чистая удача, что его еще не задело.              Голос приближается, Ибо слышит — шаги, утопающие в ворсе ковра, прерывистое дыхание, звук чужого сердца, неистово бьющегося, когда к нему прижимаются со спины и обнимают за плечи; слышит, слышит, слышит — не слышать бы вечность.              — Ты мог позвонить, — наконец произносит он, и голос ему не подчиняется. Будто наждачкой провели по горлу, его дерет, отчего звук выходит скудным и едва различимым. Ван Ибо все равно, Ван Ибо говорит: — Позвонил бы…              Сяо Чжань, уткнувшийся ему носом в шею, лишь сильнее сжимает его руками и говорит:              — Я обещал другое. Прости, что задержался.              Ибо поднимает взгляд, выдыхая с шумом. Внутри все клокочет и рвется наружу, невысказанные слова обиды и гнева, любви и отчаяния — сколько их сейчас в нем, как не сломаться?              Пожалуйста, не сломайся, не ломайся больше; не засыпай.              — Хорошо, — он облизывает пересохшие губы и накрывает чужие руки у себя на талии своими. Проводит по пальцам, обхватывает запястья и замирает. — Я тоже хочу сказать кое-что, — он рассматривает, как гаснут и загораются лампочки гирлянды. Теперь они совсем не нужны. — Если ты похож на эльфа, то я хочу стать твоим праздником. Идет?              Когда догорает последняя лампочка и комната погружается в полумрак, Ибо выдыхает: закончилось. Губы Сяо Чжаня на его губах вновь ощущаются правильно.        _____________________________________ Разъяснение про примету. Она гласит, что мандариновое дерево следует наряжать только в канун Китайского Нового Года