Белое и красное

Редкие снежинки падали с бесцветного неба, мягко опускались на черную землю, напитавшуюся кровью и промерзшую от крепких холодов. Ветер дергал редкие черные ветки голых деревьев. На многие, многие тысячи ли кругом не было ничего, кроме этих обнаженных деревьев и трупов, припорошенных первым нетающим снегом. Ветер слабо раздувал белые одежды. Се Лянь слышал глухой неразборчивый шепот неупокоенных озлобленных душ, их отчаяние, их нужду. Его собственная душа была такой же, шептала так же. Кричала намного громче. Пахло снегом, сырой грязью, сладостью разложения, сгнившей листвой. Он протянул руку и позвал. Души потянулись к нему — недовольные, несчастные, яростные. Горе хлынуло в него, как в сосуд. Как будто он мог вместить в себя еще больше горя, чем уже было в его груди. Се Лянь оступился от чужого многоголосого крика, вопля, плача, неслышно выдохнул сквозь едва разомкнутые губы и остановился. Маленький огонек — еще одна потревоженная его зовом душа — мягко качнулся возле его рукава. Другая душа, ясная и тихая. Се Лянь так и сказал: — Ты отличаешься. Он повернул руку, как будто готовился взять эту неприкаянную душу в ладони и поднести к лицу. На лице у него была маска. — Разве ты не хочешь мести, разве ты не хочешь возмездия? Разве ты не хочешь, чтобы наших врагов затопила ненависть, отчаяние и несчастье? Многоликое воинство душ — громких, свирепых, ненавидящих — загрохотало, завопило со всех сторон: «Хотим, хотим!» Се Лянь вздрогнул от волны гнева-злобы-ярости, но от единственной молчаливой души глаз не отвел. Должно быть, это душа совсем юного солдата, который не хотел никому зла, не хотел воевать, но его заставили, и жизнь его оборвалась слишком рано. — Тогда ты хочешь покоя? — смягчившись на миг, спросил Се Лянь и опустил руку. — Ступай. Ты волен уйти. Душа не двинулась с места. Се Лянь немедленно рассердился — и души жадно качнулись к нему, жаждущие разделить свой гнев с ним, смешать свою злость с его злостью. — Чего же ты хочешь, раз ни месть, ни покой тебе не нужны? Огонек слабо подался вперед, к Се Ляню, замер возле его руки. Се Лянь сжал губы и рванул из ножен Фансинь. Огонек и не шевельнулся. Тогда Се Лянь улыбнулся под маской самому себе, холодно и недобро, и с силой провел лезвием по ладони. Огонек дернулся, тревожно заметался. — Если ты не хочешь уходить, значит, ты останешься со мной. Се Лянь встряхнул рукой, и красные капли крови упали на черную землю и на белый снег. Порыв ветра смазал капли, поднял вверх снежные хлопья, обнажая застывшие рытвины. Огонек души разгорелся сильнее, ярче, вспыхнул, как настоящее пламя человеческого костра, и, повинуясь воле Се Ляня, обрел плоть. Теперь перед ним стоял высокий юноша, бледный до белизны, с изумленным лицом и впалыми щеками. В глазах его дотлевали угли чужой силы, чужой воли — его, Се Ляня, силы и воли. Демон немедленно преклонил колено. — Ваше Высочество! Его голос звучал хрипло и взволнованно, и он не отводил глаз от окровавленной ладони Се Ляня. — Не зови меня так, — сказал Се Лянь, не испытывая того гнева, который должен был испытать. — Я больше не наследный принц этих земель. И от этих земель осталось — только выжженная пустошь, умирающие деревья и трупы. — Его Высочество навсегда останется Его Высочеством, — уверенно и упрямо ответил демон. Се Лянь не стал с ним спорить, отчего-то не в силах почувствовать закономерное недовольство. — Помолчи, — сказал он вместо этого. — Ты создан моей силой. Мое творение... Он замер, задохнулся словами, глядя на создание перед ним. Его творение. Он чувствовал торжество и нежность, и с болезненной ясностью мог представить, как с такой же нежностью и таким же торжеством на самого Се Ляня смотрел Безликий Бай. Мучительно кольнуло в груди. Ему померещились чужие руки, обнимающие его за плечи, и отзвук невыносимой боли скользнул по позвоночнику. Се Лянь велел себе успокоиться: здесь не было никого, кроме новорожденного демона и полчища душ. И единственным духом поветрия, закутанным в одежды покойника, был сам Се Лянь. Демон смотрел на него широко открытыми глазами, алыми, точно пролитая кровь. Демон, который отныне никогда его не покинет. — Но сейчас мне не до тебя. Мое дело здесь не завершено, — медленно произнес Се Лянь и отвернулся от демона. Потому что души были нетерпеливы и не могли больше ждать. И он тоже — он тоже был нетерпелив и не мог больше ждать. Он устал ждать. Он ждал уже достаточно долго.

***

У разгневанных душ теперь было пристанище, надежное ровно до нужного срока. Се Лянь чувствовал легкую дрожь Фансиня всякий раз, когда касался рукояти, чувствовал тепло, и беспокойство, и предвкушение ликования, — и ожидающая улыбка не сходила с его губ, даже если никто не видел ее. Мальчик-демон крутился рядом, как охотничий щенок. Казалось, его нисколько не обременяло ни посмертие, ни вынужденная связь с Се Лянем, — как будто ничего из этого не заботило его, и он выглядел услужливым и довольным. Он раздобыл где-то на том поле мертвецов красную бусину в цвет своих глаз и вплел в волосы. Се Ляня это очень позабавило. «Как тебе, должно быть, нравится красный», — сказал он, когда только заметил бусину; демон потупился. И пока Се Лянь ждал наступления нужного часа, пока с затаенным нетерпением снова и снова натирал лезвие Фансиня просто для того, чтобы прочувствовать голоса и эмоции сокрытых в нем душ, все это время демон был рядом. Не тревожил Се Ляня понапрасну, вел себя смирно, трогательно заботился о статуе Наследного принца Сяньлэ. Последнее вызывало в Се Ляне одновременно яростную ненависть, горькую печаль и болезненную радость. Мальчик принес для статуи цветы. Какая нелепость. Хотя, может, такой бестолковой ерундой он занялся потому, что Се Лянь не нашел ему лучшего применения. В первый день, когда они только пришли в храм, демон робко его окликнул: — Выше Высочество... — Что тебе? Се Лянь не отрывался от темного сверкающего лезвия, медленно проводил пальцами от гарды до острия. — Ваша рука. — Что? — Порез. Се Лянь, успевший позабыть про давешний порез, улыбнулся, самодовольно и прохладно, перевел взгляд на свою ладонь. Она и правда была запачкана в крови. — Пустяки. — Порез казался сильным. Се Лянь не сдержал смешка. — Это тело способно вынести куда более серьезные повреждения. Куда больше порезов. Не глядя на притихшего демона, он потер белым рукавом ссохшуюся в плотную корку кровь, но быстро отвлекся на Фансинь. — Займи себя чем-нибудь, не мешайся мне, — рассеянно бросил он демону и снова провел по лезвию, чутко ловя пальцами каждый отзвук и каждый стон.

***

Триумф, когда он воткнул Фансинь в землю, был ни с чем несравним. Се Лянь почувствовал, как содрогнулась под ним земля, впитывая ярость-гнев-ненависть десяти тысяч душ, как проклятье неостановимой волной хлынуло во все стороны. Он рассмеялся и почувствовал, как из глаз потекли слезы. Там, где раньше были горе и боль, стало сначала тепло, а затем — пусто. Се Лянь опустился на колени, не в силах разжать хватку на рукояти Фансиня. Он опустил руку, стискивая остывающее лезвие. — Ваше Высочество, — позвал его мальчик-демон, но Се Лянь не нашел в себе желания ни оборачиваться, ни говорить. Он промолчал, вслушиваясь в то, как последние капли его воли втекают из клинка в землю, отравляя ее проклятием и жаждой мести тысяч убитых. Он бы тоже хотел развоплотиться и стать продолжением этой воли, каплей этого яда, частью рассеявшегося воинства душ. — Ваше Высочество! Се Лянь разозлился и вскинул голову. — Я говорил тебе не мешаться! Демон опустил глаза. Алые, точно кровь, нечеловеческие глаза — знак несчастья, как говорили простые люди. Подарок, оставленный воплотившей его телесное вместилище силой. Этой силой они будут связаны до конца мира. Этот мальчик-демон никогда не сможет его покинуть. Стоило этой мысли появиться, Се Лянь почувствовал, как напряжение стало его отпускать: так и есть, его больше не оставят одного. Он отпустил Фансинь и посмотрел на свои израненные ладони. Должно быть, мальчик-демон окликнул его, когда пошла кровь. Се Лянь поднялся на ноги и повернулся к нему. — Дело сделано. Слова не принесли с собой печали. Се Лянь протянул руку и приподнял лицо демона за подбородок, вгляделся в ясные удивленные глаза. От его пальцев на белой коже остался красный след, и Се Лянь улыбнулся сам себе. Белое с красным смотрелось хорошо.