Kisses

Больше, чем болеть самому, Яку ненавидит, когда болеет Лев. В их общей квартире становится слишком просторно. Никто не роняет посуду, статуэтки, настольную лампу, телевизор, Яку, самого себя – невыносимо тихо. Хоть Мориске и трудно это признать вслух, но он давно привык к постоянному хаосу, создаваемому парнем, чьё тело, кажется, велико для него самого, и оттого не поддаётся контролю. И вот ещё вчера Лев радостным щеночком вился вокруг, напрашиваясь на подзатыльники, а сегодня с самого утра слёг с высокой температурой, источая ауру уныния и тоски из-под одеяла с не к месту жизнерадостными бегемотиками. Шторы в комнате плотно задвинуты, пахнет лекарствами, чаем и куриным бульоном. Мориске со вздохом присаживается на край кровати, откидывает с чужого взмокшего лба светлую чёлку и легонько трогает за плечо – время пить таблетки. – Яку-сан, – бормочет Лев, приоткрыв один глаз и послушно садясь в постели, – а сегодня ведь День всех влюблённых. Яку, всё ещё протягивающий ему стакан с водой, только приподнимает бровь, мол, подумаешь, у меня с тобой, бедовым, вообще каждый день – влюблённых. Не дождавшись пояснений, он вопросительно хмыкает и легонько встряхивает рукой со стаканом, чтобы Лев обратил на него внимание. – Я к тому, Яку-сан, что я влюблённый, ты, – он делает паузу и смотрит на своего парня. Дождавшись кивка, продолжает: – Тоже влюблённый. Это наш праздник, значит мне по закону положен поцелуй. – Проявляешь чудеса дедукции, – язвительно тянет Яку, – а о том, что я пытаюсь тебя вылечить, не догадался до сих пор. Лев хмурится, но таблетку наконец выпивает, устраивается на кровати поудобнее, снова устало прикрывает глаза и принимается обиженно сопеть из-под одеяла. Яку вздыхает, отставляет пустой стакан на прикроватную тумбочку и принимается ласково перебирать пряди волос Хайбы. – Пойми, не то чтобы я не хотел тебя целовать, – говорит тихо, – я хочу, и тебе это прекрасно известно. Но если сляжем мы оба, ты помрёшь из-за своей беспомощности. Или, как настоящий герой, будешь пытаться лечить меня, что ещё хуже, ведь в таком случае помрём мы оба. Лев обиженно копошится, но от приятных прикосновений не уходит – не так часто Яку позволяет себе подобные нежности, чтобы вот так просто ими пренебрегать. Лев не дурак, понимает, что Мориске прав, но он болеет, ему можно немного побыть противным. – Хорошо, Яку-сан. Ты тогда иди лучше, – всё же сдаётся Лев. Ну, почти: – А то мой вирус, он, наверное, для маленьких людей может быть опаснее. Ну, сам понимаешь, элементарная математика. Площадь, объём и всё такое. Мориске даже не возмущается – раз Лев так осмелел, что шутит про его рост, значит идёт на поправку. Разумеется, просто так спустить парню с рук он это не может, поэтому даёт тому щелбана и улыбается, услышав в ответ обиженное пыхтение. Внезапно Яку осеняет. Он встаёт с кровати и под внимательным взглядом зелёных глаз начинает искать что-то в шкафу. Этим чем-то оказывается свитер Льва, благополучно перешедший в его безвозмездное пользование, так, Яку натягивает его на себя, откровенно утопая, суёт ноги в джинсы и выходит из комнаты. Вскоре, после непродолжительных сборов, в коридоре хлопает входная дверь, и квартира погружается в полнейшую тишину. Лев переворачивается с боку на бок, сбивая простынь под собой во влажный ком. Одеяло внезапно кажется колючим, так что Хайба сбрасывает его на пол. Следом летит смятая простынь, подушка. Лев укладывается на спину, подложив под голову вторую подушку, принадлежащую его парню, и смотрит в потолок слезящимися из-за температуры глазами. Не верится, что Яку вот так вот бросил его, больного, умирать в одиночестве. Ещё и в День святого Валентина. Ещё и без поцелуев! Поворочавшись так ещё минут с пятнадцать, преданный собственным парнем, несчастный Лев сворачивается в огромный русско-японский клубок и засыпает. Таким его и застаёт вернувшийся Яку. Он качает головой, поднимает с пола простынь, одеяло и подушку. Улыбается мягко, укрывая своего парня одеялом, целует его в лоб и выходит из комнаты, притворяя тихо за собой дверь. Проснувшись, Лев чувствует себя значительно лучше, так что он даже встаёт с кровати и, завернувшись в многострадальное одеяло, плетётся на кухню, откуда доносятся аппетитные запахи домашней еды. Яку вздрагивает, когда к нему сзади прижимается чужое тёплое тело, и тут же хмурится. – Ты чего встал, дурачина? Наверняка температура ещё есть. – Так и скажи, что не хочешь меня видеть, – Лев надувается, отходит от противного Яку, который в ответ на это только хмыкает, усаживается за стол и оттуда хмуро наблюдает за суетящимся парнем. Мориске наливает в их парные пузатые кружки с котятами чай и ставит на стол, следом накладывая в тарелку Льва его любимые оинарисан и выжидающе глядя на парня, чей взгляд моментально вспыхивает восторгом. – Яку-сан, я люблю тебя. И я говорю это не из-за еды, честно-честно, – набивая щёки рисом и тыча палочками в своего парня, признаётся. – Не подавись, – со всей нежностью, на которую способен, смущённо бормочет Яку. И добавляет ещё тише: – И я люблю тебя, Шпала. Но Лев слышит и улыбается широко. Когда с едой покончено, Мориске внезапно вскакивает со стула и выходит в коридор, провожаемый недоумённым взглядом Льва. Там он недолго копошится и возвращается с загадочным видом и чем-то блестящим в руках. – Я отлично помню свои слова о том, что поцелуев тебе сегодня не видать, – торжественно начинает Яку, присев на стул рядом с нахохлившимся Львом, – И их не будет, пока не поправишься, даже не надейся. Хайба пытается возмутиться, но его затыкают одним только грозным взглядом. – Однако я знаю, как ты любишь этот дурацкий праздник, так что вот, – продолжает старший и высыпает на стол горсть шоколадных конфет. На скрученных из фольги хвостиках красуется ярлычок с надписью «kisses». Лев растерянно хлопает глазами, пялясь на горстку конфет на столе. Внезапно он сгребает охнувшего от неожиданности Яку в охапку и счастливо смеётся. Мориске ничего не может с собой поделать и смеётся тоже. Позже ночью, когда от конфет остались только фантики, бережно разглаженные Львом и аккуратно сложенные в ящичек с их общими памятными подарками, парни сидят в обнимку перед телевизором, изредка посмеиваясь над шутками в ромкоме, выбранном уже совсем бодрым из-за шоколада Хайбой. Внезапно Яку спиной чувствует, что его парень напрягся — верный признак того, что тот задумался. Так что Яку напрягается тоже. И не зря. — Знаешь, Яку-сан, а конфет-поцелуйчиков могло быть больше, если бы твои ладошки не были такими маленькими. Тихое бормотание телевизора разбавляется звонким звуком подзатыльника.