Валентинка для неведимки (original vers.)

      Ещё в воскресенье он как обычно приходит к Джеку жаловаться на своё холостятское одиночество и слёзно сетовать на то, что так, как в романтических фильмах (да, в тех самых сопливых картинах, лишённых какого-либо сюжета, но зато с вечной любовью!), не бывает и быть не может. По крайней мере он больше в это не верит. (Но в тайне от самого себя продолжает). Друг говорит что-то вроде «хватит ныть, найдёшь ещё своего бешеного», чем сворачивает разговор о насущном.       В понедельник он встаёт по будильнику и идёт чистить зубы. Так яростно, чтоб аж блестели от белоснежности, чтоб улыбнуться тому самому однажды и ослепить широкой улыбкой. Надёжно и безвозвратно. Галстук завязывает прочно, но не слишком туго, чтоб когда тот самый притянет его к себе для поцелуя, то не задушил ненароком. Опаздывает на работу, но не критично. От штрафа ещё никто не умирал. Было бы вообще здорово, найдись тот самый в одной из долгих пробок. Не находится. Ни вчера, ни сегодня. И вряд ли найдётся завтра.       Приходит в офис и по обыкновению здоровается с многочисленными коллегами. Те не отвечают, но он не сердится на них (они никогда не здороваются). Садится за рабочее место, где кипа отчётов пылится, и включает компьютер. Монитор показывает дату.       Дата ни больше ни меньше восьмое февраля. Сколько в его жизни было этих восьмых февралей! Столько же и четырнадцатых. И все он провёл без пары.       Скоро четырнадцатое февраля. Опять один.       Рабочий день заканчивается точно в шесть, их редко когда задерживают. Он едет домой, по пути заскакивает в любимую кафешку. Что-то вроде приятной традиции будних дней. Заведение сегодня закрыто. Огорчает, но он спешит домой отдохнуть. В съёмной квартире снова звучит двухчасовая романтика перед сном.       Во вторник он приезжает в офис и сразу же садится за работу, не теряя времени, как давно себя приучил. Таблицы пополнялись данными, а он так и не смог пополнить свой заряд. На телефоне девяносто процентов, в душе и десяти не наберётся. Ему кто-то звонит. Этим кем-то оказывается худощавый коллега за четыре ряда от него. Парниша монотонно бурчит, спрашивает, почему его нет на работе второй день, на что получает ответ «это какая-то ошибка, я на месте». Двойное эхо звонка не перечит, отмахивается лишь «в общем, как знаешь, начальник просто спрашивал» и пропадает в нескольких гудках.       И он смеётся, потому что шутка и правда удалась. Но смеха, по-видимому, никто не слышит. Тогда он перестаёт смеяться. Потому что больше не смешно. Ни капли. Он обходит сотрудников, пытается привлечь внимание всячески, но те не реагируют. Глухо. Словно он и правда       отсутствует.       День рождения у него уже прошёл, да и такие приколы не в духе их коллектива.       Он уходит почти со скандалом, но сдерживается: работа ему всё ещё (пока что) важна. Хотя он не уверен, что его бы услышали, даже если бы он разразился криками и ругательствами. А ведь хотелось.       В расстроенных чувствах — вкусное пироженое сейчас единственное спасение — он едет в то кафе. (Ему паршиво, не обессудьте, всего маленькая пироженка). Открыто. Только его не обслуживают. Хорошо знакомый добряк за стойкой просто напросто не замечает его, быстро расправляясь с растущей очередью. В которой он, между прочим, стоял.       В среду на работу он не идёт. Сообщение «у меня происходит какая-то херня» на адрес Джека со вчерашнего висит непрочитанным. Обнаруживается, что на местном телевидении толковых каналов совсем нет. Друг звонит тем же вечером.       «Ты чего пропал?»       И даже если бы Джек смог его услышать, ответить бы он сам не знал как.       В четверг он впервые по-настоящему жалеет, что до сих пор не приютил собаку, как мечтал с самого детства. Неаккуратная растительность на подбородке уже начинает одолевать его безукоризненную привлекательность. И в другой день он бы побрился давно, а теперь и привлекать-то не получится. Словом, с недавних пор он придерживается мнения, что о внешнем виде заботиться нет смысла.       Так прячется дома (как будто в этом есть хоть какая-то нужда — прятаться) всю неделю. Конечно, можно бы было сходить за алкоголем, только ему не продадут. Тогда можно украсть пару бутылок с полки, раз уж есть возможность, но тут взыграет совесть. Уж извольте! Так низко падать он не собирается.       В воскресенье всё-таки бреется и ближе к вечеру выходит на улицу. В их районе течёт речка, но такая скудная и чистоты лишённая, что может служить разве что издевательством для живописцев. Только он не живописец.       Он теперь вообще непонятно кто.       А время не стоит на месте. День влюблённых за окном, и если дома один лишь сумрак, подпитываемый светом очередной романтической комедии, то улица в эти дни пестрит всеми оттенками розового и красного. На улице, в отличие от дома, праздник всё же ощущается. Магазины предлагают атрибутику, шарики чёртовы в виде сердечка, много всякой пустой всячины. А вот улыбки как у прохожих не купишь. Улыбки у прохожих не пустые.       И если бы он знал, где их можно приобрести, обязательно бы приобрёл.       Он не идёт к скудной речке. Его вдруг пробивает мысль, что, раз уж так в его одинокой жизни «волшебно» сложилось, то надо как-то выкручиваться и       С ума сойти.       Он всерьёз намеревается украсть пирожное с прилавка того самого любимого кафе. Четырнадцатого февраля можно.

***

      Сегодня День святого Валентина, и ему хочется выть. Мать опять наседает, ведь сын как будто бы даже не думает заводить девушку (о жене и говорить нечего), хотя пора бы, к остепенившимся тридцати ему уже ближе, чем к разгульным двадцати.       Итан ждёт уже около часа, наверное. Мама уговорила встретиться с дочкой какой-то из своих приятельниц по работе. Не быть же ему в такой день одному. Он ждёт её уже около часа, наверное.       «Я не смогу. У меня появился другой вариант. Прости».       Ведь он даже не злится. Продолжает сидеть в приятном, уютном кафе. В этот район Итан переехал буквально позавчера, вещи ещё даже стоят коробками в коридоре, мешая ходить. Ему сказали, это вполне тихое местечко. Как раз то, что нужно.       Он делает ещё заказ: кофе закончился, ягодный пирог — нет, и продолжает рассматривать посетителей. Они в основном младше его, студенты. Среди молодняка выделяется парочка пожилых людей, и они такие милые друг с другом!       Официант приносит дополнительную чашку кофе, но Итан не обращает на это внимание. Потому что дедулечка очаровательно целует свою возлюбленную, а та мягко треплет его по щеке, шутливо смущаясь. До чего трогательная картина!       Перезвон колокольчика над дверью сообщает о новом посетителе, и Итан невольно отрывает взгляд от неутихающей любви людей бок о бок долгими годами.       В зал входит парень. Его длинное пальто намокло от редких снежинок, но он его не снимает и не оставляет на вешалке у входа. Может, у него не так много времени, потому что он быстрым шагом направляется к кремового цвета стойке и...       Что? Если зрение не обманывает Итана (на что он неожиданно надеется), парень заходит за прилавок, около числа которых ловко орудует персонал, и высматривает что-то. И совсем не опасается, не оглядывается на остальных.       От случайно замеченной сцены Итан напрягается, но сдерживается, пока подозрения не подтверждаются: негодяй вытаскивает выбранную сладость.       — Эй, ты! — подрывается в мгновение, стараясь предотвратить преступление.       —Тише ты! Чего орёшь!? — Билл шипит на появившегося незнакомца, но быстро оказывается сбитым с толку. — Погоди, ты меня видишь?       — Ты что, собираешься украсть пирожное? — похоже, он разозлён.       Он видит. Он его видит. И это удивляет наверно даже больше, чем должно было. По крайней, ещё неделю назад Билл бы и не подумал попросить:       — Ты можешь купить мне его? Я деньги отдам! Сразу же! — идея кажется простой и гениальной.       То, что просьба невероятно странная (ох, это меньшая странность за последнюю неделю), становится понятно по однозначной реакции свидетеля сладкой кражи.       — К чему такие сложности? — Итан щурится, а стоило бы обратиться к кому-нибудь. Может, его здесь хорошо знают. А если нет, то пусть разбираются. — Почему ты сам не можешь?       — Долго объяснять, — «знаешь, я тут неожиданно проснулся невидимым, всё пошло по заднице, поэтому я теперь не могу даже купить себе грёбаное пироженое». Не поймёт. Посчитает сумасшедшим. — Купишь?       — Ладно, только деньги можешь не отдавать, — он согласен. Поразительно. — Отдашь поцелуем.       — С чего бы это? — этому молодому человеку нужно поучиться заключать выгодные сделки.       — Четырнадцатое февраля. Забыл?       — Я в курсе, — Билл — как никто другой.       Он глупый, если думает, что Билл от его предложения не выигрывает. Ещё как выигрывает: он сможет полакомиться любимой сладостью, за которую платить даже не придётся. В добавок поцелуется с действительно симпатичным юношей, будучи в день любви абсолютно одиноким и невидимым. Как Биллу казалось до этих пор.       Он глупый, потому что и правда покупает ему несчастное пирожное (на что сам Билл навряд ли согласился бы), да ещё и учтиво спрашивает:       — Кофе? Или чай?       — Горячий шоколад, пожалуйста.       Они идут к дальнему столику, куда свет почти не попадает и где, вероятно, до этого сидел новый знакомый.       — Итан Фаррелл.       — Билл Бойтон.       За сим они лакомятся каждый своим. Пирожное обыкновенно необыкновенно сочное, с мягчайшим бисквитом, сладким мёдом между и насыщенными ягодами поверх всего.       В этом небольшом кафе всё сделано со вкусом и неподдельной любовью. Приглушённую атмосферу уюта задают пастельные цвета интерьера, вкусные ароматы вкусной выпечки и, о конечно, живая музыка.       В том смысле, что в противоположном от них углу имеется небольшой подиум, где выступают хорошо известные в узких кругах музыканты.       Билл оборачивается, чтобы наблюдать за инструментами в умелых руках, что гармонируют чудесную мелодию.       — Красиво, — сидящий напротив подтверждает мысленный комплимент квартету.       — Очень. Только сегодня они без вокалиста, — печально шепчет Билл, прежде чем понимает, в чём признался.       — В смысле? Ты поёшь с ними?       — Да, мы должны были весь вечер выступать, — Билл отворачивается от товарищей, потому что сожалеет. Ужасно сожалеет, что так получилось.       — Тогда почему ты не там сейчас? — Итан указывает ложечкой в неопределенность позади Билла, и его так комично застаёт за этим мимо проходящая официантка в небесно-голубом платьице с симпатичным кружевным фартучком.       Так комично она на него смотрит, что Билл не может не засмеяться, отгоняя от себя въевшуюся за это недолгое время печаль. Как же их до сих пор не заметили? Может и заметили бы разговаривающего самого с собой посетителя, если бы не ненавязчивая шумиха и личное счастье.       — Странная она, — Итан женщину взглядом провожает.       — Когда там уже поцелуй, — словно в нетерпении вспоминает (отвлекает) Билл и смотрит на свою пустую тарелку. — Я даже успел съесть то, за что должен был расплатиться. Как-то неразумно с твоей стороны.       — Поцелуемся у меня дома, — серьёзно отвечает ему новый, надо полагать, приятель, доедая и сам.       — Дома?       — Ага.       Узрите все, какой Билл Бойтон стал отчаянный! Его никто не заставляет, но он всё равно покидает кафе вместе с едва знакомым человеком. Он может сбежать, пирожное своё получил ведь.       Только вот       Итан спохватится.       Заметит, что пропал.       И в этом суть.       — Слушай, я здесь недавно. Есть ли какое-нибудь место, которое можно написать на холсте? — спрашивает он, пока они идут к нему домой, «здесь недалеко».       На ум не приходит ничего, кроме пресловутой речки, поэтому Билл так и говорит:       — На ум ничего не приходит. Но ты можешь рисовать меня.       — Жаль. Потому что я бы хотел запечатлеть это место, — Итан словно и не заметил его флирт. Флирт ли это вообще? Может, он потерял навык. Если вообще находил.       Но это правда, в их районе ничего интересного нет. Другое дело квартира, в которой хозяин включает свет и тихо ругается себе под нос. На себя, похоже, потому что...       — Извини за весь этот срач. Я говорил, что недавно здесь. Позавчера переехал.       — С новосельем! — Билл тоже снимает верхнюю одежду и следует за ним. В коробочном беспорядке нет ничего такого (чего бы стоило стесняться), но даже это по сравнению с их районом поинтереснее будет.       (Или просто его интересует Итан. Скорее всего).       — Спасибо, — он смущённо, по-очаровательному растерянно улыбается, и одно мечтательное сердце замирает.        Итан не притягивает его за галстук, нет (Билл вышел в трениках и мамином свитере, откуда галстуку взяться). Ему самому приходится быть храбрее и податься вперёд. Итан не хватает его за галстук, притягивая для поцелуя. Но Билл всё равно задыхается.       Он так страшно задыхается, когда его щеки мягко касается тёплая ладонь, а губ — не менее мягко тёплые губы.       И это так странно. Не так, как оказаться невидимым в один день, конечно.       По-другому.       Когда вдох наконец делаешь и       Господи.       Вдыхаешь нежность чужих прикосновений.       Ты так много наблюдал, как губы актёров сминают друг друга. Или просто замирают. После этого обычно счастливый конец и титры.       И тут твои губы так робко ( Итан, ну будь же ты настойчивее!) тоже сминают. И это ощущается как       Пирожное. Только в разы сочнее, мягче и слаще. И насыщеннее. Конечно, насыщеннее.       — Будешь моей валентинкой?       Только в отличие от тех фильмов это не конец. Это, мать его, самое начало. В разы счастливее.       «В ролях: один самый счастливый неведимка и один Итан Фаррелл со своими невозможными блестящими глазами».       — Ты так светишься, — это Итан говорит, когда они прерывают поцелуй. (То есть, примерно через вечность). — Ну типо, от тебя реально исходит свечение. До этого я видел подобное только в комиксах. Я когда тебя увидел, решил, что умер.       — Романтика мертва, — Билл смущённо жмурится и валится лбом ему в грудь и не может сдержать тупой улыбки. Какой же он...       — ... Но тебя больше интересовали сладости, и я расслабился. Ты... Это нормально, что свечение пропадает, Билл!?       «Я не мог до тебя дозвониться всю неделю! Твоя соседка сказала что сто лет тебя не видела. А ей между прочим восемьдесят один. И о чём ты? Какая ещё херня? Отпишись пожалуйста как сможешь. Я волнуюсь».       — Уже всё в порядке. Не беспокойся, — Билл хлопает парня по груди, успокаивая, и чувствует макушкой чужую улыбку. — Ты милый. Мне нравится.       А ещё Итан любит фильмы ужасов. Какой кошмар. Ладно, они разберутся с этим потом, а пока...       — И всё-таки, я тебя нарисую.

***

      Когда он наконец выходит на работу, его каким-то невероятным чудом не увольняют. Видимо, он действительно ценный сотрудник, хотя любовник он ценнее, к слову. Но он всё равно увольняется, потому что, когда Итан старательно (ну знаете, с высунутым языком) изображает тебя на своём личном холсте, который под веками запечатляется, и восхищённо приговаривает «тебе бы в модели», сомнений быть не может. Ты идёшь на пробы. А они...       — Нахуй. Нахуй вас всех, — и средний палец. О да.       А на соседнем позже появится кольцо.