Огненное зарево

Проблема за проблемой.

Исход за исходом.

И никакого толку.

Люди всё ещё видят во мне сущее олицетворение зла. Оно и так. Ведь я — жемчужина раздора и хаоса. Ненавидеть меня причины всегда найдутся. У нашего народа уже давно не ценится духовная сила, оттого не в моих интересах переубеждать их нравственные морали. Никчёмные душонки... Вы возомнили о себе слишком много. За это пора отвечать, не так ли!? Я — жемчужина мести и холода, и мне не свойственны чувства теплее данных. Мне по́лно разносить к чертям погрязшую в издохшем суеверии деревню и наказывать помышляющих заточить меня полуумков. В конечном счёте... это стало полноценным смыслом моей жизни. Однако я никогда не думал, что ради этакой мелочи я должен был жить. Из прочих наблюдений, моя стихия всегда имела одно довольно забавное свойство — всякий раз доставляло людям многозначительный ущерб. Вот только, если это не касалось матери, на подобное я закрывал глаза. И пускай я уже и был в курсе всех причин своей неизбежной самообречённости, встреча с моим единственным — в будущем — другом координально поменяла моё на тот момент уже устоявшееся, истерзанное мировоззрение. Явившись, он научил меня стороннему: благодушию, здравому отношению на бо́льшие, важные вещи. Дал понять, чего все эти недолгие три года стоила мне моя семья. Он создал счёт и меру доверию, склоняя передо мной колено. И, пусть так и не открывшись мне полностью, всё же даровал часть себя самого. Временами, пока моё лицо легонько обдувал прибрежный ветер, я замечал, как Аобин расслабленно прикрывал веки и с перерывами дышал. Как его рога, накопливающие закатное сияние, источали свет, а губы изредка подрагивали от находящего холодного бриза. Он был невероятно красив и умён. Затаённая в нём бесстрастная мудрость не уступала его молодому возрасту. Где-то на кромке своего гордого сознания, я по-настоящему восхищался им. Уверен, Аобин мог бы ещё многому научить меня. Стыдно признавать, но, даже противоречив самому себе, иногда я безумно желал этого. Хе, только пребывая в своём демоническом естестве, я бы, скорее, вырвал себе язык, нежели назвал его наставником. Находясь рядом с ним, я зачастую чувствовал, как между нами, словно нитка, удерживалась какая-то странная, неосязаемая связь. Она ставила под сомнения все мои доводы, превращала тëплую атмосферу дружелюбия в гнусную неопределённость и болезненную для моих встрепенувшихся чувств вражду. Всеми возможными усилиями я топил это жалкое чувство. Даже высшие знания азов не помогали выявить первопричину, с меня попросту не выходило ничего толкового. Однако метка, которую я заприметил ещё тогда — в первый день нашего знакомства — только сейчас показалась мне чем-то очень... знакомым. Самым что ни на есть самим собой разумеющимся, чем-то невероятно привычным. Будто была похожа на... «Если я так просто могу отказаться от человека, то это что-то да значит». ...мою. «Ты можешь отказаться от человека, но не от родственной души».