Из ада

Тихое утро среды: ни крика соседей, ни плача детей, ничего. Лишь изморозь да туман, стелющийся за стенами дома — крепости его. Больше ничего, словно вымерло всё в тишине мертвой аль сам Сяо наконец-то оглох, чтобы перестать слышать их крики. Их крики, что преследуют его как будто с рождения, словно родился он с болью этой, словно он родился только четыре года назад в огнях пулеметов. В шипении чайника, в том, как капли дождя разбиваются о гладкую поверхность оконного стекла, стекая вниз, в счастливом детском крике — в чем угодно, даже в тишине кромешной. Их крики и мольбы следуют за них по пятам, не давая времени на отдых. Превращается какофония голосов в один кромешный ад. Молят как живые, кричат как живые от взорвавшейся поблизости гранаты, и Бога просят позволить пожить ещё немного. Отдалить смерть на два шага, дабы попробовать выжить в лязге железа, чтобы дойти до мирного времени, и вдохнув чистый воздух свободы, землю родную поцеловать, поблагодарить за жизнь всех. Но злодейка жизнь безжалостна, только взирает на них всех сверху вниз, смеется. В тот день весь отряд Сяо умер. Весь до единого. А он как заговоренный, охраняемый Богом и Смертью самой, вышел целым из дождя пуль, без единой царапины. Только он один. Их крики всегда следуют за ним по пятам, во сны лезут прелестные, не давая возможности глаз сомкнуть. Шепчет мерзко и отвратительно душа: «Бесполезный». «Никчемный. Убийца», — отвечает Сяо внутреннему голосу, отвечает крикам друзей его, что захлёбываются в агонии от боли. Он помнит, как им отрывало руки-ноги минами, помнит мертвые тела, разбросанные по всему полю безмолвному — мёртвому полю. Но сегодня они не кричат, не шепчет голос ничего, будто тоже умер. Снов больше нет, кошмаров больше нет — ничего, всё исчезло сегодня по утру. Но легче от этого не становится, только паника в душе нарастает больше: всё идёт не так как нужно, всё неправильно, нет, невозможно. Он хватает одеяла, он сжимает его до побеления костяшек, пытаясь успокоить панику. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Как и учила Гань Юй. Главное дышать. Не забывай дышать. Года два назад Сяо бы потянулся за пачкой сигарет, и, вытащив последнюю из пачки, дрожащими руками пытался зажечь её, не попадая по колесику зажигалки. Даже бы с кровати не встал, закурил роняя пепел на постель и смотря в абсолютно белый потолок, на котором ничего нет, только разводы от неровной побелки. И верил бы, что маленькая искра от сигареты упадет на матрас грязный и затлеет моментально. Заберет Сяо, дав испытав адскую боль, ту боль, которую испытали друзья его, взорванные в мгновения ока. Все они взлетели на небо, растворившись в небе ночном, превратись в звезды и улетели ввысь. А Сяо просто забыли на земле проклятой, чтобы вкус жизни познал. Сейчас же он не курит — Гань Юй умоляла бросить, просила курить хотя бы на балконе, но не в постели, имея шанс сжечь всю квартиру вместе с собой. Два года назад он пистолет под подушкой держал, хватался за него как за соломинку, если что-то шло не по плану, если что-то было не так. И сталь пистолета успокаивала его, гладила висок холодом своим. Просто дыши. «Ты бесполезен», — шептал голос, — «даже она живёт нормально, а ты смириться не можешь» Голос всегда это шептал, голос всегда возносил Гань Юй на фоне Сяо. Но сегодня он ничего не говорит, молчит. На душе его так тошно, выть волком хочется или же как щенок скулить от боли — как получится. Просто вылить эмоции, сделать что-то. Но не может. Лежит, уставившись в одну точку, глядит словно там все тайны мироздания. Он не может. Не может. Он не может работать средь людей после войны как Гань Юй. Он не может видеть почти никого после войны как Гань Юй. Он не может не уничтожать себя изнутри в отличии от Гань Юй. Она сильна — в какой раз убеждает себя Сяо. Она не слаба. «Бесполезный», — шепчет он сам себе за место голоса. «Никчемный. Убийца», — отвечает сам же. Без голоса не привычно, не привычно без мерзкого шепота, не привычно без унижений и напоминаний о грехах своих. Некомфортно без криков друзей и близких, что умерли давно, некомфортно без обвинений Сяо в их смерти. Страшно оставаться одному. Скрип двери, щелчок выключателя, обыденная приевшаяся фраза «Я дома» — это Гань Юй в серую квартиру вернулась с работы. «Ну сегодня и погода конечно», — она говорит немного, она пытается живой казаться, несмотря на всё то, что видала она в жизни. Он встает с постели впервые за день, идет на ватных ногах к ней и, почти упав, обнимает её со спины, падая словно мешок с картошкой ей на плечи. Ноги совершенно не держат его, а Гань Юй смотрит недоуменно, не понимая. — Они ушли, — и с радостью, и с болью в голосе шепчет он, — их нет. Гань Юй сжимает его в объятиях своих, утыкается плечо ему, и плачет, кажется, впервые за этот год. — Ты уверен? — голос её робкий, тихий боится спугнуть эту тишину у Сяо в голове, боится, что вновь он в ад из шума одного возвратится. — Да, — вздыхает он, пытается дыхание выровнять, просто дышать, не думая о панике, что бьется и вырывается наружу. Отвлечься. Дышать. Просто дыши. Дыши. — Тогда, с возвращением из ада? — неуверенно дополняет она, в голосе столько сомнения, но она едва улыбается, смотря на Сяо. Она будет верить, что скоро он окончательно выберется из ада.