закатное солнце вновь озарит потерянную улыбку.

асфальт мажет звонкой пощечиной, разрывает нежную юношескую кожу своим равнодушием, остервенело дробя кость за костью, и грубо выбивает последний воздух из легких; горячие струи крови заливают глаза, растекаются вокруг лица мерзкой лужей, нещадно окрашивая грязные блондинистые волосы в темно-алый. тело предательски бьет озноб, а в нос ударяет запах прелых яблок – она тянет руку. пустой взгляд в последний раз устремился в серое небо: грозовые тучи, подгоняемые промозглым октябрьским ветром, кучкуются, предупреждающе рассекая унылое небо золотистыми трещинами; раскат грома заглушает отчаянный крик. ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠ тело мокнет под скорбящими небесами, а киришима теперь ненавидит свой день рождения. ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠ он больше не может нормально спать, каждую ночь просыпаясь пробиваемый холодным потом в неумолимой истерике; перед глазами даже спустя года авария и слипшиеся из-за крови копна таких любимых им, киришимой, волос. чувство вины безжалостно давит ногой на горло: «если бы пришел раньше... если бы поторопился...». утро эйджиро начинается со слез и горького кофе с сигаретой; красная краска почти смылась с неухоженных волос, что небрежно завязаны в тугом хвосте – шесть утра, через час нужно быть на работе; его провожает шото, нежно обнимая перед уходом. тодороки глупец, которых только видел свет, влюбленный глупец с самой средней школы, что уже перебор. на бывшего одноклассника после событий двухлетней давности смотреть было не просто больно – буквально невыносимо: серая кожа, тусклый взгляд, впалые щеки и полное отсутствие желания жить. возможно, не будь тодороки всегда рядом с ним, эйджиро покинул его так же быстро, как и кацуки; каждый раз вызывая скорую накладывающему на себя руки киришиме, он будто перекрывал кислород самому себе, но продолжал тянуть того со дна. у бакуго и эйджиро были непростые отношения, никаких громкоговорящих "я люблю тебя" не произносилось вслух, однако взгляды негласно заявляли всем и каждому, что это не просто любовь, а что-то большее. то, что рушить не хотелось даже во вред себе и своим хрупким, но таким сильным чувствам. шото стал своеобразной заменой бакуго, прекрасно осознавая, что киришима каждый раз видит в его лице умершего любимого; он понял это не сразу, только после того, как переехал ради безопасности в их, кацуки и эйджиро, квартиру. он бывал у них в гостях чуть ли не каждые выходные, будучи близким другом обоих; тодороки помнит, как уютно и тепло ему было в их скромной обители, как он радовался, что ему позволили влиться в их маленькую "семью", помнит, как когда-то здесь было всегда светло, пахло выпечкой, был слышен вечный хохот несносного и безумно активного киришимы, что сидел на небольшой табуретке перед зеркалом в ванной и качался на ножках, пока бакуго подкрашивал ему корни обратно в ядовито красный, бормоча под нос, что натуральный киришимов цвет – намного лучше и чтобы тот сидел спокойно, иначе оторвет ту прядь, что держит, и ходить тогда эйджиро с проплешиной. слезы градом покатились по шотовским щекам, а сердце болезненно пропустило удар, вынуждая дрожащие руки инстинктивно сжать свободную футболку в области груди; юноша спиной скользит по холодной стене вниз, оседая на пол. комнату наполняют лишь тихие всхлипы, и киришима их слышит, так и не сумев уйти. на улице промозглый октябрь, но на костлявых эйджировских плечах лишь продуваемая толстовка, в кармане пачка сигарет и работающая через раз глянцевая зажигалка, купленная когда-то шото в ближайшем супермаркете; моросящий дождь каплями стекает по сенсорному экрану телефону, пока киришима бездумно смотрит на контакт «тодороки шото» – сейчас или никогда. тихий гудок разрезает шум дождя. — холодно. без тебя так холодно. может, у киришимы действительно сейчас нет никаких чувств к тодороки, но, однажды, он обязательно это исправит. он не забудет кацуки уже никогда, продолжая жить за них двоих, этого бы хотел бакуго, он уверен. теплые руки на плечах помогают вдохнуть полной грудью. в годовщину смерти бакуго киришима приходит с шото. он вновь приносит красные пионы на могильную плиту, такую холодную и мрачную; мраморный блок тускло блестит в лучах закатного солнца, красными зайчиками рассеиваясь на улыбающемся лице юноши. ему легче.