в сеуле не бывает звезд.

пыль от легкого сквозняка перекатывается по грязному от времени паркету крупными сгустками, залетает под накрытую пленкой мебель и в щели между коробками со старыми безделушками бывшего хозяина когда-то уютной и теплой квартиры: все, что осталось после него — небольшое количество невзрачной, но относительно новой мебели, плотные шторы и светлые свежеклеенные обои в замысловатый квадратный узор, успевшие уже изрядно покрыться тонкими нитями паутины, отливающими шелком в свете закатного солнца. увядшая юность, залетающая вместе с холодным сентябрьским ветром в открытую форточку лепестками кроваво алых пионов, впиталась в каждый уголок небольшой квартирки, пропитала собой тяжелый воздух, отгоняя месяц за месяцем интересующихся квартиросъемщиков. здесь пусто, но лишь на первый взгляд; стоит только прислушаться, как по пыльному паркету тихо лязгают босые ступни, а от стен отскакивает тихий хрипловатый смех памяти, оставшейся навеки в кирпичной коробке. хосока не стало еще прошлой осенью, его следы смыл долгий, промозглый ливень, застилающий пеленой улицы шумного сеула, стер память о нем густой молочный туман, погрузивший злосчастный город в мрак. пройдут дни, а за окном будет еще теплая осень, благоухание пестрых бутонов прекрасных цветов, не успевшие пожелтеть листья высоких деревьев и снующие меж проспектов студенты, школьники и рабочие; колючий ветер щиплет их лица, треплет по волосам, сбивая их в одно гнездо, а мир цветет и радуется беззаботно — высокий юноша смотрит за всем с высоты, сидя на прохладном после ночи подоконнике. он настолько свыкся с теперешней каждодневной рутиной, что научился наслаждаться вечным покоем и прекрасными пейзажами за толстым стеклом окна, жаль только, запечатлеть он больше этой красоты не может, лишь в памяти. чон и не заметил, как в помещение кто-то проник, а прижизненная пугливость отдается притупленно тихим вздохом, что холодом разносится меж стен; шатен ступает на паркет босыми давно ледяными ступнями, поправляет растрепанные безжизненные пряди и, не в силах сдержать своего любопытства перед смелым съемщиком, заглядывает из-за дверного косяка в светлую спальню, где расположился высокий юноша. следя за каждым движением, действием студента, фантом продолжал оглядывать уже не свою комнату, вновь обретающую уют и тепло, как когда-то при жизни первого хозяина; дуновение ветра раздувает светлую гардину, что мажет шелком вдоль поясницы незнакомца, скрывая часть чужого тела собой, а после плавно опускается к полу, волоча шлейфом белоснежную оборку. спустя недели он привыкает к тому, что больше не один, пока закатное солнце в последний раз огладило своими лучами худое тело, что калачиком свернулось на новеньких прохладных простынях и тихо посапывало; ветер раздувал белоснежные гардины, впуская в открытое окно холод вечера и первые капли дождя. юноша уже по привычке тихо закрывает громоздкое окно, поправляет шторы и осторожным шагом подходит к кровати, проводит по ее спинке тонкими пальцами, скользит взглядом по узкой спине лежащего и, поднимая с пола скатившийся плед, аккуратно накрывает им озябшие ноги мальчишки. воспоминания осколками впиваются в одно понятие сердца, а вполне осязаемые подступающие слезы комом в горле оседают на дне глотки — хосок уходит, просто исчезает белым пятном в проеме тёмного коридора. молния не кажется уже такой пугающей, эстетично мелькая на вечно темном сеульском небе, чон помнит, в этом городе никогда не было звезд, или он их попросту не замечал, стоя вот так на кухне, перед окном и разглядывая холодные капли по ту сторону стекла — он уже и забыл про новенького жильца, что мог в любое время заявиться на порог и потревожить несчастного мертвеца.