Об эльфах, эллинах и лягушках

Дорога петляла между раскидистых олив. День клонился к закату и воздух над долиной наполнялся цветением маслин. Путник медленно шел через рощу, сердито бормоча себе под нос: – Правду говорят, что у Эллады две беды: бессмертные боги и афинские дороги. Вплести бы эту в песню, да люди не поймут. Хотя они и так ничего не понимают. Музы умолкли, хариты залились плачем, у Диониса вышибло хмель, а они все сидят в своих городах и тихо друг друга ненавидят. Впрочем, сидят себе и ладно, главное – тихо. Его размышления прервал вышедший навстречу слуга. – Χαῖρε, ἀοιδέ!(1) Мы уж думали, что ты предпочел афинский праздник нашему дому. – Χαῖρε! Ты же знаешь мою любовь к оливам. А они превратили ту, что посадила для них Афина, в виноградник. Пусть кто-нибудь другой в этот раз веселит упившихся вакханок. – Будем надеяться, что они не явятся за тобой сюда, – с лукавством подлинного итакийца ответил слуга. – Споешь нам про уродливого Пана с флейтой, над которым потешался весь Олимп? Старый аэд улыбнулся. Они направились к небольшому дому, стоящему в глубине рощи. – Неужели Хариты минуют дома честных земледельцев, что вы всегда просите меня рассказать, как развлекаются боги? – Лучше бы нам не знать, как они развлекаются. А что до Харит: они-то может и минуют, зато заносит к нам кого похуже. – И кто же воспользовался вашим гостеприимством? – Двое странников. Пришли в рощу несколько лун назад. Они были тяжело ранены, и мы принесли их в дом. Я подумал тогда, что перед нами очередное потомство Кронида: они были вдвое выше наших мужчин, а лицами напоминали наяд. В общем, выходили мы их с большим трудом. Только вот они не ответили нам подобным. – Что же они такого сделали? – В том то и дело, что ничего. Они едят с нашего стола, но еще ни разу не почтили богов возлияниями. Деметра и Пан были добры к нам в последние годы. Что же они подумают о нас теперь? Даже Гестию, по закону которой мы приютили их, они не почтили у очага. Зато один из них несколько раз пытался воздать дань Киприде(2) на скошенном сене за домом в сопровождении смеющихся девушек. И ему это даже удалось. – Ничего удивительного, если это и вправду дети Зевса. А вы не пытались рассказать им о наших обычаях? – Пытались. Да только они ни слова не понимают на эллинском. Мы пробовали их учить, но дело не зашло дальше «οἶνος»(3) и «παρθένος»(4). – Я, конечно, не могу назвать себя знатоком чужеземных наречий, но могу попробовать поговорить с ними. Тем более, вечер длинный, а мне все равно нечем себя занять. – Дело твое. Но я бы не рассчитывал на особую помощь с их стороны. Переступив дубовый порог, аэд заметно оживился. В нетерпении он принялся трепать свою косматую бороду и настолько преуспел в этом занятии, что стал походить на большую лохматую сову. Спутники миновали сени, и сказитель, замедлив шаг, неспешно прошел во двор. «Право, иногда и Одиссей бывает неразумным, Аякс – слабым, а итакиец – честным», – думал про себя аэд, разглядывая гостей, разместившихся у очага. Внешне странники действительно походили на бессмертных, но не на наяд, с которыми сравнил их слуга, а на мстительных эриний: лица их были угловаты, волосы черны, а в белесых глазах теплилось нечто потустороннее. – А что у них с ушами? Да наверняка эолийцы, у них всё не как у людей, - кинул ему в ответ удаляющийся слуга. «Ну, понеслись троянцы за Еленой», – подумал аэд и опустился на ложе перед очагом. Состроив самую безучастную мину из возможных, он обратился к гостям: – Χαίρεσθε, παῖδε. Ἐγώ εἰμῐ́ ὁδοιπόρος ως και συ. Τι σε ενθαδε ηχε? (Здравствуйте, молодые люди. Я путешественник, как и вы. Что привело вас сюда?) – Χαῖρε, – ответил ему чужеземец с повязкой на глазу, – Aen elle εἰσίν (5). (Мы из народа Ольх) «Ага. Эллины, значит. В общем то, похоже на правду. И их язык не так непонятен, если прислушаться. Только отдельные слова звучат иначе». – Tέκνω aep Dana (Дети Даны), – вступил в разговор второй странник, который был явно моложе своего товарища и держался более скованно. «А вот это уже интересно, – продолжил свои размышления сказитель. – Именуют себя данайцами. Никогда не слышал, чтобы кто-то из ныне живущих греков использовал это название. Может боги и правда решили сыграть со мной злую шутку, столкнув со своими долгоживущими отпрысками.» – Εἰμῐ́ navigator (Я – навигатор), – продолжил юноша. «Вероятно, что-то связанное с кораблекрушением (6). Это бы объяснило их неожиданное появление в наших краях.» – Νεναυαγηκατε? (Вы потерпели кораблекрушение?), – решился спросить аэд. Первый путешественник скривил тонкие губы и гневно пробормотал: Sinn eramus fandiss χελῑδών! (Мы искали ласточку!) «Xελῑδών? (helidon; ласточка) Да нет, не могли же они потонуть из-за какой-то там ласточки. Возможно, он имел в виду Ἴλιον (Илион). Это полностью меняет дело. Значит, передо мной потомки греков, отправившихся воевать под Трою. Вот, почему их язык так отличается от нашего.» Сказитель с почтением взглянул на последних данайцев и уж было собрался произнести им хвалебную речь, но его намерениям помешал слуга с подносом и крупной винной амфорой. После нескольких кубков желание петь дифирамбы сотрапезникам оставило аэда и он вновь попытался вступить с ними в разговор. Пять кубков спустя он узнал, что данаев зовут Хередин и Коринтирос. Через десять они поведали ему, что во всех их бедах виновата некая лисица, которой не дали совокупиться с чайкой, и она в отместку покусилась на ласточку. На последнем кубке они завели заунывную песню на непонятном наречии во славу некого камнетёсного инструмента (7). Утомленный долгой дорогой аэд оставил лиру молодому данайцу и вышел в сад. Он опустился на землю возле оливы и поднял лицо к небу. «Все же великим народом были данаи. Это надо же додуматься изображать людские пороки, используя имена животных. А ругаются они не меньше, чем эллины. Возможно, даже больше. Вот Елена то и не выдержала: взяла и убежала себе с варварским королевичем. А двенадцать ее неудавшихся женихов во главе Менелаем не придумали ничего лучше, чем спалить Илион дотла. Хотя следовало бы радоваться: эллины все же способны иногда действовать сообща. Когда дело касается красивой женщины, разумеется. И то не всегда. – сказитель улыбнулся своим мыслям. – И все же красивая вышла история. Возможно, пришло время напомнить людям о ней. Вот только, с чего бы начать.» Из дома послышался звук разбиваемой амфоры и гневный возглас Хередина. За ним последовала не менее резкая тирада Коринтироса. «А вот и оно», – подумал аэд. Он глубоко вздохнул, опустил руку на невидимые струны и принялся сочинять: Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына, Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал: Многие души могучие славных героев низринул В мрачный Аид и самих распростер их в корысть плотоядным Птицам окрестным и псам (совершалася Зевсова воля), С оного дня, как, воздвигшие спор, воспылали враждою Пастырь народов Атрид и герой Ахиллес благородный.(8)