О чём молчит твоё сердце?

О боли, что возникает, едва я вижу, смятение в твоих глазах.

Не разбирая дороги. Под дождём без куртки. Под пылающим солнцем. Не замечая осуждения в чужом взгляде. Боясь только вновь увидеть боль в твоих глазах. Испытывая животный страх оттого, что ты вновь молчишь. С замиранием сердца вслушиваться в каждый звук, каждое слово. Томиться в ожидании, что следующим, что ты скажешь, будет: «прости, но это было ошибкой».

Сердце обливается кровью, потому что сухожильные струны натянуты до предела. Эти струны рвут сердце на лоскуты, но боль, что возникает при этом — льётся самым чистым звуком. Первая нота моего страха — это первая нота моей любви.

   — Рицка отпусти, ты меня задушишь? — Мафую с трудом удалось оттеснить своего парня.        У него лихорадочно горят глаза. Его губы в мелких трещинках и шелушениях. Его руки так и свело вокруг шеи вокалиста, отчего расстояние, на которое его удалось оттеснить столь незначительное.   — Я соскучился. — Запах тела Мафую, что ещё не так давно пугал стал неотъемлемой частью воздуха, которого постоянно не хватало.  — Рицка, что случилось? — Юноша не поверил.        Они в последнее время, так мало видятся. Даже репетиции их группы всё время приходится переносить из-за того, что они не могут сопоставить график и выделить одно время. А репетировать неполным составом — это тратить время.       Причина, по которой они не могут собраться заключалась в том, что их барабанщик занят подготовкой к соревнованиям, а оба гитариста помогают другим группам.        Мафую несколько раз ходил на репетиции, друзей, но видеть азарт в глазах своего парня, а минутой спустя затыкать уши — это выше его сил и желания быть ближе к Рицке. «Я не понимаю, почему он согласился? И Рицка и Хиираги непоколебимые эгоисты, что просто не в состоянии услышат чьего-то мнения из-за собственного ора».        На самом деле юноше было неприятно видеть своего парня играющего с другой группой. Он не хотел смотреть, как они сближаются. Всё начиналось с мелочи. Одна репетиция у них выступление. Ещё несколько репетиций, их пригласили ещё куда-то. Сходить поесть, потому что время позднее, а они голодные. А теперь… последней каплей стало желание Хиираги закончить последнюю песню Юки. Шизу утверждает, что так друг хочет попросить прощения у Мафую за то, что не поддержал его, но… Морское дно одинаково прекрасно, вот только порой, чтобы поднять с его поверхности ракушку, нужно нырнуть куда глубже, чем тебе казалось, глядя на неё с поверхности. Так и для Мафую эта песня словно красивая ракушка, но ныряя за ней, он чувствует, что теряет не только воздух. «Хиираги всегда был и остаётся эгоистом. Он же верит, что делает это для меня, но… Его внутренний голос в конец его оглушил, а потому он не слышал ответа нужно ли это мне вообще».  — Ты не ответил. — И вновь Рицка морщится, словно у него болят все зубы разом.       Он же только что сказал, что скучал. — Рицка если ты намерен продолжать мне врать, то лучше уходи. Мне это неприятно.   — Мафую, почему ты во мне сомневаешься? — Тот наконец выпутался из кольца его рук. «Дверь нужно закрыть. Ненормальный, он даже войти не мог как положено. Хочет, чтобы все соседи видели, что мы, как ми…»       Пальцы нежно скользят по щеке, а от его взгляда всё в груди переворачивается и сворачивается в комок. Точно так же он на него смотрел, когда Мафую был болен, точно так же он первый раз нежно его коснулся. Тогда опалённой коже так приятны были эти нежные прикосновения холодных пальцев.  — Потому что, ты, ведёшь себя странно. Ты никогда не спрашивал меня о… — Мафую примирился со смертью Юки, и даже немного меньше себя в ней винит, но произносить имя бывшего парня ему остаётся всё так же трудно. — О Юки. А сегодня ворвался ко мне всклокоченный, помятый, без предупреждения и первым делом начал задавать эти вопросы. Потому и не верю, что это просто так.  — Я не хотел заставлять тебя это вспоминать. Я знаю, что это случилось, не так дав… — Мафую толкнул парня в грудь, заставляя того выйти и уже хотел закрыть дверь, но Уэнояма не позволил. Он не только напористей, но и сильнее. — Почему ты…  — Ты продолжаешь мне врать. Я не желаю с тобой сейчас разговаривать. Рицка иди домой, я занят. Тебе уверен скоро на репетицию, к ребятам. — Дверь словно заклинило, пальцы побелели от силы, с которой гитарист схватился за её косяк.  — Позволь мне войти. Мафую, я больше так не могу. Нам нужно поговорить. Так дальше продолжаться не может. — Но юноша не собирался пускать парня. Им не о чём говорить. Он не хочет. Не сейчас. Ни в этот момент. Не когда гитарист в таком состоянии. Ему так страшно, каждое утро страшно просыпаться. Касаться пальцами экрана. Открывать каждое его сообщение. Он боялся увидеть слова расставания. Они толком и не стали парой, всё время пропадая: на работе, учёбе, живя так далеко друг от друга. А эти репетиции. Сато сейчас не может быть уверенным, что итогом этого разговора не станет их расставание.   — Пожалуйста, нам нужно поговорить. Я… я не хочу тебя потерять вот так. Не хочу пропустить момент, когда, когда нужно было перестать бояться и поговорить. Не хочу всё время сомневаться и опасаться, что мои неосторожные слова или действия станут причиной… что я могу… — Юношу перетрясло, так его парня мучают такие мысли? Неужели все страхи вокалиста не случайны?  — Ты хочешь? Хочешь закончить? Хочешь расстаться? — Рицка таки ворвался, в этот раз дверь была закрыта. Его объятия такие крепкие, словно и вправду есть риск, что придётся его отпустить.  — Нет, но боюсь того, что ты этого захочешь. Я… это сложно, но я понятия не имею как нужно правильно себя вести и в последнее время, мне кажется, что я делаю что-то неправильно.  — Только в последнее? — Во второй раз из его рук выпутаться было сложнее. Это же нужно так крепко их сжимать. — Проходи. Нам и вправду пора поговорить.          Возможностью оттянуть неизбежное стал глубокий порез на руке. Мафую хмурился, таких порезов было несколько и всё в довольно неудобном месте. Под пристальным взглядом медовых глаз Рицка не стал отпираться, выкручивать и что самое важное для них обоих — лгать.   — Зачем ты это делал?         Это неслучайность, и появились эти следы не по причине неосторожности. Длинные полосы на тыльной стороне руки, явно была нанесены с определённым умыслом. Их немного три или четыре, вместе со свежим, да и от них остался всего едва различимый след, так что в скором и от этих нитей ничего не останется.   — Хотел лучше тебя понять. — флакон выпал из рук, и антисептик пролился на поверхность. — Я придурок знаю, но тебе столько всего пришлось пережить. В твоём сердце столько боли, что я просто хотел понять, каково это — жить с ней.  — А если бы это кто-то увидел? — Рицка покраснел.        Сегодня он и вправду случайно порезал руку и Яёй едва ему службу спасения не вызвала.   — Это было всего раз. — Мафую вскидывает голову, кому он врёт, тонких нитей было три, так что. — Правда. Смотри.        Он повернул руку. И это оказалось правдой. Тонкая линия походила на спираль. Но что это? Что оставило такой след?   — Струна. Я просто обмотал её и потянул. Хотел понять, что чувствует сердце, обмотанное невидимыми струнами. И это неприятно. — Мафую опустил голову и отрицательно покачал головой.        Угораздило же его влюбиться именно в Рицку. Но… ему было так больно, страшно и холодно, а свет исходящие от его тела, жар от прикосновения его рук, нежность, окутывающая озябшую душу — это было так соблазнительно, так — правильно.       Холодные пальцы коснулись шеи, медленно скользя выше. Взгляд юноши скользил по помятой футболке, упрямо сжатым губам, перекошенное от нервной боли лицо, а чувства, что таятся на дне синих глаз. Они точно такие же, как и в тот момент… Момент, когда сомнений у Сато не осталось.  

***

      Когда Сато встретился с гитаристом, его тело уже давным-давно служило бездушной оболочкой. Он открывал глаза и испытывал боль от содеянного. Юки был светом и этот свет указывал путь не только ему. Неосторожные слова стали причиной того, свет погас. И его вина не требует доказательств. И пусть вслух его никто не винил, но то, что друзья от него отдалились, а эта гитара оказалась у него в руках, стало теми гвоздями, что заколотили ящик с окровавленными осколками его сердца.        Отчётливо понимая, что сил отправиться за любимым у него нет, Сато принял единственное решение, на которое, в тот момент был способен. Он проживёт свою жизнь во тьме, в полном одиночестве, сожалея и скорбя об утраченном свете. Осколки так и покоились под весом вины и страха. Каждый день был хмурым. Воздух обжигающе ледяным. А взгляды осуждающие. Они все словно знали, что он совершил, в чём был повинен. Знали и наказывали ложью, фальшью и презрение.         Горло саднило, разум путался, а сердце. Оно так гулко стучало. В тот момент, звук этого страстного звучания дурманил и пьянил. Удержать своё тело было так трудно, из-за грохота сердца и шума крови ничего невозможно было расслышать. В тот момент всё, что удалось протолкнуть по голосовым связкам — это: «как круто». В тот момент искренний восторг, радость, трепет ненадолго, но сбросили груз вины, что камнем лежал на заколоченном ящике, в котором, хранились окровавленные осколки.         «Сердце похожее на струны, только натянув его до предела, удастся получить звук». — Именно по натянутым до предела струнам прошлись фантомные пальцы, в тот момент, когда их лица оказались так близко. И пускай новый знакомый не хотел ничего такого, пусть идти по проезжей части на самом деле было опасно, но в тот момент крышка, прятавшая разбитое сердце от солнечного света, была снята.       Медленно. Шаг за шагом. Капля по капле, душа золотым светом восполнялась и возвращалась в склеенный сосуд.        Желая воздать дань, Мафую очень хотел научиться играть. Хоть немного понять, как это, так он верил, что сможет понять Юки. Понять, что он чувствовал, касаясь струн этой самой гитары. Полюбить музыку, что встала между ними. Рицка оказался не только хорошим учителем, но и другом. Он не спрашивал, не торопил, терпеливо повторял и проверял. Душа жаждущая тепла, тянулась к тому, кто незаметно и непроизвольно становился другом. Другом потерять которого означало лишиться надежды быть ближе к своей цели, к своему желанию. Быть ближе к тому, кого уже так давно нет.       Сначала уроки, работа, репетиции — это вещи, которые, заставляли вновь и вновь открывать глаза. Заставляли забывать о боли, но… но и помогали избегать глупых мыслей. Зачем он его слушает? Почему так отчаянно боится увидеть в его глазах разочарование? Услышать в его голосе осуждение? Сердце замирало, когда он говорил «надо» и радостно стучало, когда он повторял — «можешь».       Но всё хорошее когда-то заканчивается. Уэнояма, который и так никогда не был образцом добродетели, стал вконец невыносим. Постоянное напряжение, что исходило от него. Отведённый в сторону взгляд, сжатые от гнева челюсти становились причиной общего дискомфорта. Ну хуже всего становилось в моменты, когда он переставал себя контролировать. Даже семпаи не понимали, что с ним происходит. Милым он никогда не был, но его поведение было слишком вызывающим даже для него. Мафую всё понимал выступление всё ближе, а текста лирики всё ещё нет. И оправдаться нельзя, ведь он сам его попросил, он в него верил, он уверял, что вокалист справится. Хуже всего было именно, то, что лирика давным-давно была готова она словно забитые гвозди не давала покоя, а ведь он хотел не этого. Не эти чувства он хотел донести.       Разговор с семпаем открыл глаза. Юноша всё это время совершал глупость, пытаясь выразить слова сожаления, ограждался от очевидного. Он давно знает, что именно должен сказать. В ту ночь ему не спалось, Сато не мог сомкнуть глаз, потому что не мог решиться. Времени прошло так мало, а он… а он понимал, что с его стороны это предательство. Мафую сам хотел получить его жизнь, а сейчас он готов её отпустить. В его сердце чувства изменили свой цвет. Его желания изменились. Каждое утро, открывая глаза, он хотел прожить ещё один день, чтобы, в конце концов, на ещё один день приблизить момент встречи с любимым, он вновь хотел встретить Юки и как положено попросить у того прощение. Сейчас, открывая глаза, он хочет… хочет… Нет… Пока рано… Его окровавленное сердце не готово, да и… Сомнение, страх, неопределённость… Они друзья, не стоит это портить.        И вновь это сомнение. И слова лирики, что должны были стать словами прощания, прощения, искупления вины. Так и могли остаться недосказанными.       В тот самый момент. Момент, когда Сато был готов от всего отказаться Рицка вновь сделал это. Он вновь его подтолкнул. Вновь сменил порванные струны.       Стоять на сцене, опалённый светом софитов было невыносимо. Одинокий микрофон стал инструментом. Только так он может наконец выговориться. Только так он может докричаться по ту сторону грани. Только так он может сказать, то, что хочет. Должен. Обязан. Только один шанс попросить прощения, но не услышать в ответ: «Прощаю».   Музыка.        Была возможностью быть ближе к Юки. Лучше его понять. Принять его поступок, но…       Это простое слово, что не требует перевода, так как давно является смыслом изменчивого…       Его жизнь, более не отрезок времени, когда они вновь встретятся. Его жизнь не череда времени суток, что складываются в сезоны. Его жизнь стала чередой возможностей. Губы дрожат, голос сбивается, словно кто-то с силой ударил кулаком вокалисту в грудь. Музыка — это инструмент. Музыка — это чувства. Его чувства. Чувства, что давно сменились и принадлежат другому… это осознание, заставило пальцы дрожать. Неужели это и была причина, по которой он так боялся открыть рот. У него чувства к другому, но…       Сомнение вновь разъедает, Мафую поворачивает голову и… эта улыбка. Он всегда улыбается, когда играет. Кто-то ещё раз ударил в грудь. Сердце сдавило, и фантомные пальцы скользят по струнам. Сухожильным струнам его сердца.    

***

      Он упёрся ладонями в грудь парня. Горло саднит. Мафую вновь опускает голову и шепчет едва слышно. — Пошли со мной. Я тоже. Я тоже по тебе скучал.  

***

   

Пугаясь солнечного света. В страхе закрывая глаза. Вина каменной плитой лежащая на его плечах. Не жить — существовать. Не дышать, а болезненно вздыхать. Не смотреть, потому что ему не нужен более свет. Не любить, потому что он не имеет на это права.

        Он отстраняется от губ, и солнечный луч попадает на кожу лица. Отвести взгляд, потому что он такой яркий.  — Не закрывай. Не прячь лицо, я хочу тебя видеть. — Нижняя губа вновь дрожит. «Он такой жестокий. Он снова и снова это делает». — Пальцы с огрубевшими подушечками скользят по щеке. Его лицо так близко, что перед глазами всё расплывается. От жара его тела становится невыносимо. Мафую кусает губу. — «А сегодня он смелый, хотя… Рицка всегда явно притворялся. Он так боится собственных желаний. А ведь когда… когда он наконец поддается чувствам в его объятиях так приятно. Врун. Такой холодный и отстранённый. Грубый и брутальный. А словно девочка любит все эти нежности и обнимашки».  — О чём ты думаешь? — Мафую улыбнулся, он пятый раз его об этом спрашивает.— Ты не забыл мы так и не поговорили, о…  — Не сегодня. И это не только потому, что я всё ещё не готов, или не хочу делиться с тобой тем, что было, но и потому, что не хочу портить этот момент. — Юноша закидывает руки, обхватывая шею любимого. «Прошу, не спрашивай. Не хочу. Услышь меня и не…» — Их губы вновь соприкасаются. Они никогда не позволяли себе таких вольностей. Они никогда не были столь откровенными. Рицка даже просто за руку не может его взять не покраснев. Эта неуверенность приятна, но и пугающая. А сейчас. Сейчас он словно сам не свой. Эти жадные поцелуи. Это дыхание на двоих. Воздух на двоих. Момент на двоих. Как бы за этими порывами ни крылось, что-то более… Закрывая глаза, Мафую словно слышал гром, что предвещает бурю.  — Сынок я дома. — А вот и буря. С такой скоростью эти двое никогда не одевались. Хорошо снять успели только футболки, вот только та, что была на Рицке, явно не только помятая, но и порванная. Щёки опалило жаром, как стыдно.  — Сынок, ты в порядке? — Госпожа Сато дёргано открыла дверь и замерла. — А это кто?  — Это Уэнояма Рицка, он мой друг. Мы вместе учимся и играем в одной группе. — женщина скользнула взглядом по юноше. Друзей Мафую она знает, так что незнакомый юноша, столь странно одетый не внушал доверия.  — Прости, за внешний вид. Я, наверное, лучше пойду. — Он сделал всего шаг, но не тут-то и было. От подруги она узнала, что сын выступает, и даже видео смотрела, так что нет. Юноша останется. Куда спешить?        Разговор похожий на допрос длился где-то час. Чай всё это время оставался обжигающе горячим, словно кто-то раз за разом подливал кипяток. Именно потому горло саднило и жгло. Удовлетворив интерес, Уэнояму пригласили в гости и наконец отпустили. Её сыну полезно общаться с друзьями, а ей иметь возможность контролировать круг его общения. Воспользовавшись возможностью, гитарист таки попытался сбежать, но брошенные невзначай слова пригнули плечи к полу.   — Мафую, будешь провожать парня долго не задерживайся. — Оба так дёрнулись, от двуличности произнесённого предложения, что женщине срочно нужно было как-то скрыть улыбку. Помог крекер. Материнский интерес удовлетворён. «Какие же они дети. Надеюсь, при одногодках, они скрывают свои отношения лучше». — Говорю, темнеет на улице, время уже позднее. Так что проводи своего друга до станции и возвращайся.        Дорога до станции была бесконечной. Они так и не поговорили. Так ничего и не выяснили, так и не побыли вдвоём. Прощаться у всех на виду ещё та проблема и мука, но таков их путь и их решение.       Тихое колыхание в переполненном вагоне и Рицка трёт кожу на груди. Так жжёт, опять внутри всё жжёт. Зачем? Вот зачем он во всё это ввязался. У них нет времени друг на друга и без это всего. Они учатся в одной школе, но при этом в разных классах. Подработка в разных местах. Репетиции в разных студиях. Дома в нескольких станциях. Теперь и музыка. Она вновь их разъединяет. «Тогда почему, ты согласился им помочь?»       На этот вопрос гитарист так и не ответил любимому. Он просто не мог ему сказать в тот момент правду. Не могу сказать, что ему подвернулась ещё одна возможность быть к нему ближе. Каждый день, каждую секунду он хочет быть к нему ближе. Он хочет понять о чём он молчит. Хочет знать, что скрывает в этой тишине. Мафую меняется и даже несносный Кашима это заметил. Взрослый сказал бы, что Мафую взрослеет, но… Рицка боится даже такое предположить. Мафую вырос вместе с Йошида Юки, они были не просто друзьями, а возлюбленными. И после смерти Юки у Мафую нашлись силы не просто начать жить заново, он смог вновь открыть своё сердце новым чувствам. С одной стороны — это делает гитариста счастливым, он съедал себя ревностью и чувствам безответной любви. То признание на берегу Мирато Минай сняли в его плеч это бремя.        Но с другой стороны, что будет, когда их перестанет связывать музыка? Школа? Что будет, когда расстояние между ними в один момент станет непреодолимым?        Что будет, когда время, что выделенное для них двоих окажется лишь мгновением? Что делать, когда сигнал оповещающий о конце пути, станет причиной остановки только для одного? Что он будет делать, когда однажды Мафую вновь возьмёт на себя это бремя и остановит отсчёт длительности их отношений? Смятение. Страх. Боль. Неуверенность.        Всё это испытывает Рицка, глядя во влажные глаза своего парня. Он боится отдалиться от него. Боится обидеть. Боится разочаровать. Их отношения такие недолгие и такие хрупкие. Зеленый росток их чувств слишком неокрепший и в любую секунду его может сломить бушующий ветер их чувств. Именно потому Уэнояма старается быть сдержанным. Быть спокойным. Быть взрослым.       Но как это глупо по итогу, ведь на самом деле он хочет не этого. Он хочет всё про него знать. Он хочет единолично заполнять его мысли. Быть его вдохновением. Быть его будущим.       Рицка так и замер возле приоткрытой двери. Яёй наверно дома, и, вероятней всего, волнуется. «Родители вернутся поздно, может попробовать. Попробовать ещё раз с ней поговорить, раз она всё знает».       Он вновь коснулся груди. Жжёт. По-прежнему жжёт так сильно. Глубокий вдох и воздух словно живой покидает лёгкие, голова задурманена, и легче ему не станет. Но если он и вправду хочет быть с Мафую и дальше. Если между ними не просто что-то легкомысленное и временное, то порог нужно переступить. Её слова причинили ему боль, но если сестра не примет и не поймёт, то не лучше заранее смириться с непониманием всего мира. «Глупо копаться в его прошлом, желая быть ближе, если я не в состоянии противостоять своему настоящему».       Юноша ещё раз вдохнул вечерний воздух, а с ним в тело проник и глоток уверенности. Плита двузначных слов всё ещё давила на плечи, но сегодня он смог признаться себе в своих страхах. Что ж пора и с остальным разобраться.