A family of three

      — Выплюнь это!       Самая выразительная пара глаз феникса, которую Чу Ваньнин когда-либо видел, с тёмным, чуть фиолетовым оттенком, покрытым вызывающим блеском, невинно моргнула на него. Было совершенно непонятно, как такой крошечный человек мог удерживать ауру Тасянь-цзюня в этом всё ещё хрупком теле.       — Я серьёзно, даже не думай об этом.       Но, ох, она действительно подумала и запихнула весь фрукт в рот, а огромные глаза всё ещё невинно моргали на Чу Ваньнина. Так продолжалось до тех пор, пока всё её лицо не скривилось в гримасе и она не открыла рот, с ужаснувшимся бе-е-е вытолкнув языком едва прожёванную ягоду.       Чу Ваньнин вздохнул и подошёл к ней, желая обнять и утешить её, но больше всего желая, чтобы она послушалась его, когда он сказал ей не засовывать это в рот. В этом отношении она слишком сильно походила на своего другого отца: воспоминание о том, как ухмыляющийся Тасянь-цзюнь, не задумываясь, сунул в рот пучок почти гнилых грибов, навсегда запечатлелось в памяти Чу Ваньнина.       — Я же говорил тебе не делать этого, — упрекнул он её, опускаясь на колени и вытаскивая расшитый цветами хайтана носовой платок, чтобы вытереть ей рот. — Если твой отец может переваривать такие кислые фрукты, это не значит, что и ты можешь.       — Но папа сказал, что они вкусные.       Чу Ваньнин вздохнул, закончив вытирать её рот.       — Ты ещё маленькая и не успела привыкнуть к кислой пище, а ещё ты слишком похожа на меня, — сказал он мягким голосом, засовывая платок в рукав и вытаскивая два сушеных сладких персика. — Вот, съешь лучше это.       Дочь взяла у него из рук персик и тут же сунула его в рот. Чу Ваньнин держал ладонь раскрытой, в центре лежал другой сухофрукт. Он подождал, пока дочь закончит жевать, и протянул ей руку.       Она смотрела на фрукт секунду, её глаза немного сузились, и она прикусила нижнюю губу. Чу Ваньнин терпеливо ждал, пока она возьмет фрукт, а его мысли на секунду отвлеклись. Он вспомнил, как к нему подошел большой ребенок с сияющей улыбкой и сверкающими на солнце глазами. Мо Жань был, вероятно, самым милым ребенком, которого Чу Ваньнин когда-либо видел, и он был готов держаться за эту мысль до конца своей жизни, пока их дочь не подросла немного.       Она была похожа на него: глаза феникса и резкие черты лица, совершенно ледяные, когда она была раздражена или закатывала истерику. Даже её кожа, такая же бледная, как у него, была такой же мягкой, и, хотя он постоянно говорил Мо Жаню, что это потому, что она всё ещё ребенок, Мо Жань всегда настаивал, что, когда девочка вырастет, она сохранит тот же бледный цвет лица и гладкость кожи.       Но в её глазах, хотя их форма напоминала глаза Чу Ваньнина, всё остальное принадлежало Мо Жаню. Она любила сладкое и уже начала проявлять большой интерес к учебе, но что в остальном? Она была Мо Жанем насквозь.       Она кричала, как демон, каждое утро, когда наступала очередь Тасянь-цзюня, прыгая на их кровать и на его грудь с первыми лучами солнца, пробивающимися через окно. Она всегда ссорилась с Тасянь-цзюнем до такой степени, что, когда возвращался Чу Ваньнин, у обоих на глазах выступали слезы, и они выпячивали нижние губы и раздражённо скрещивали руки на груди. И она была милой, заботливой и готовой спасти даже самую крошечную бабочку от любого вреда, всегда повторяя каждое движение Мо Жаня, никогда не забывая быть внимательной к тем, кто её окружал.       — Нет, папа съест это.       Чу Ваньнин моргнул, глядя на неё, и его мысли рассеялись, как туман, унесённый легким ветерком.       — Это для Мо Жаня?       Его дочь покачала головой:       — Для тебя! Один — для меня, один — для папы.       Чу Ваньнин вздохнул, и что-то теплое разлилось по его телу. Он покатал персик в руке, пока не зажал его между пальцами, и поднёс к губам. Она очень внимательно наблюдала за ним, уже зная, что Чу Ваньнин иногда притворяется, будто ест конфеты, чтобы потом вернуть их ей.       Как только персик оказался у него во рту, она выглядела довольной.       — Теперь мы можем идти?       Чу Ваньнин кивнул и встал, чтобы отряхнуть одежды.       — Хочешь, я понесу тебя?       Она склонила голову набок, глядя то на него, то на тропу, поднимающуюся в гору. Они спустились вниз, чтобы купить кое-какие ингредиенты для Мо Жаня, собирающегося испечь что-нибудь на ужин, в то время как он остался дома, чтобы сначала приготовить обед. Их дочь всегда удивлялась, почему Мо Жань был единственным, кто готовил сладости, если это Чу Ваньнин любил их больше всего. Излишне говорить, что она уже проявила признаки хорошего повара, так что Чу Ваньнин ничего не мог сделать, кроме как признать свою собственную некомпетентность в этом деле.       — Нет, папа сказал, что я уже большая девочка и могу ходить сама! — и с этими словами она побежала вверх по тропе.       Чу Ваньнин покачал головой, но улыбка уже слишком глубоко запечатлелась на его лице, чтобы он обратил внимание на ее выходки. Она действительно была дочерью Мо Жаня.       — Не уходи слишком далеко, — это всё, что он сказал, прежде чем пойти вслед за ней.       Она всё ещё была слишком маленькой, чтобы Чу Ваньнин не беспокоился о ней днём и ночью, и, даже если гора Наньпин была настолько безопасна, насколько это возможно, он всё ещё волновался. Но он не возражал почти бежать за ней, зная, что вся эта погоня за бабочками и наблюдение за птицами утомят её ещё до того, как они доберутся до середины горной тропы.       Он также чувствовал себя невероятно непринуждённо, следуя за её черными волосами, перевязанными голубой лентой, которая развевалась на ветру, в то время как она прыгала по высокой траве и горным цветам, почти достигавшим её талии. Лента была подарком от Сюэ Мэна: он называл это гарантией, что она отправится учиться на пик Сышэн, когда достигнет нужного возраста. Это, а также все безделушки и привычные для Куньлунь угощения, которые он регулярно посылал своей любимой племяннице.       Мо Жань всегда смеялся над ним, говоря, что она его единственная племянница. Сюэ Мэн больше не заботился о Мо Жане, когда он был рядом со своей любимой племянницей, поэтому все поддразнивания Мо Жаня остались без внимания.       — Папа?       Чу Ваньнин поймал себя смаргивающим воспоминания средь бела дня и, глядя перед собой, увидел надувшую щёки дочь. Её лоб был покрыт тонким слоем пота, щёки раскраснелись от бега, а волосы слегка взъерошились. За левым ухом красовался белый цветок, который она, несомненно, поместила туда сама, судя по тому, что цветок висел криво, готовый упасть.       Он наклонился, чтобы закрепить цветок на месте:       — Хм?       — А почему ты, э-э, отстаешь?       Она нахмурила брови, явно понимая, что произнесла не те слова*. Но, в любом случае, она была достаточно невосприимчива к критике, показывая, что она осведомлена о своём недостатке знаний, но ни в коей мере не стыдится этого. В отличие от кое-кого другого.       — Это не совсем так, и прости, я просто задумался.       Он снова вытащил носовой платок, используя его чистую половину, чтобы вытереть пот с её лица.       — О чём?       Он рассмеялся и легонько постучал по её лбу кончиком указательного пальца:       — О том, как ты повзрослела.       Она улыбнулась и выпятила грудь, явно радуясь тому, что стала взрослой:       — Это верно, но…       Она посмотрела на свои ноги, внезапно слишком смутившись, чтобы продолжать. Чу Ваньнин почти уверен, что знает причину.       — Но теперь я буду нести тебя всю оставшуюся дорогу, хорошо? Таким образом, я больше не буду отвлекаться.       Она посмотрела на него большими фиолетовыми глазами и улыбнулась самой ослепительной улыбкой на свете. Её улыбка, естественно, тоже была в точности, как у Мо Жаня.       Он поднял её, когда она протянула к нему свои маленькие и тонкие руки, легко удерживая её в своих объятиях. Возможно, она была слишком взрослой, чтобы всё ещё носить её на руках, и способ Мо Жаня носить её на спине или плечах был более подходящим для этого возраста, но Чу Ваньнин никогда не был в состоянии отказаться от этого. От того, чтобы держать её, глядя на неё сверху вниз, чувствовать, как она обнимает своими нежными руками за шею, пока болтает о цвете неба и о том, как собирается играть с Тасянь-цзюнем через два дня.       Он никогда не думал, что у него всё это будет, даже не мечтал об этом. В конце концов, он также никогда не надеялся, что Мо Жань будет принадлежать только ему.       Когда они добрались до своего дома в лесу, Мо Жань ждал их в дверях, скрестив руки на груди, с этой своей широкой сокрушительной улыбкой.       — Так долго, потому что опять увлеклись хорошенькими птичками?       Чу Ваньнин пожал одним плечом, пока другое было импровизированной подушкой для его дочери, продолжавшей дремать на нём:       — И довольно красивыми, но слишком кислыми фруктами.       Мо Жань усмехнулся, когда подошёл ближе, чтобы поприветствовать их, и его руки поднялись, притягивая Чу Ваньнина ближе в удивительно болезненный поцелуй. Чу Ваньнин прикусил нижнюю губу Мо Жаня, чтобы напомнить ему о том, кто находится между их телами, но его всё ещё невероятно озорной муж, казалось, не хотел слушать Чу Ваньнина.       К счастью, маленькое сонное фу, прозвучавшее в шею Чу Ваньнина, заставило Мо Жаня отстраниться.       — Фу? Ты не говоришь «фу», когда просишь меня поцеловать тебя на ночь! — сказал Мо Жань, и голос его был окрашен фальшивым и чрезмерным страданием.       В ответ их дочь только пробормотала что-то неразборчивое.       Чу Ваньнин не смог удержаться и разразился смехом, внезапно слишком счастливым, чтобы сдерживать его. Сам Мо Жань начал улыбаться, его глаза сияли самым мягким светом, который только был возможен, а руки всё ещё держали талию Чу Ваньнина в крепкой, но нежной хватке.       — Ваньнин, — пробормотал Мо Жань, и его улыбка стала глупой, когда он снова поцеловал, но на этот раз лоб Чу Ваньнина.       Он наклонился к поцелую, нежно уткнувшись лбом в мягкие губы Мо Жаня.       Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой, но всё же это была реальность. Настоящая, осязаемая, и вся его. Их.       — Фу!       Чу Ваньнин снова начал смеяться, когда Мо Жань отстранился, быстро оттащив их дочь от Чу Ваньнина. Её крики громко и отчетливо звучали в тёплом горном воздухе, когда она изо всех сил пыталась убежать от дюжины громких и влажных поцелуев, которыми отец покрывал её лицо.       — Нет, нет, это щекотно! Папа, прекрати!       — Не прекращу! Прими мои поцелуи, иначе никакого десерта сегодня не будет!       Она снова заголосила, но её руки крепко держали одежду Мо Жаня, и она начала неудержимо смеяться, когда Мо Жань уткнулся лицом ей в шею и подул тёплым воздухом ей за ухо. Она продолжала сопротивляться, но все же сумела поцеловать Мо Жаня в щёку, когда он нёс её в дом.       Чу Ваньнин просто наблюдал за ними, веселье смягчило его черты и растопило сердце.       Он действительно никогда не смел надеяться на что-то подобное, даже в самых смелых мечтах. Но он всё равно получил это и был бесконечно счастлив.