Не имеет значения

Когда Лена стоит в одном халате после душа, а тот спадает с ее хрупкого плеча, Амари старается не думать о том, какие чувства вызывает у нее эта картина. Лене двадцать шесть, у Лены не так давно погибла любимая, Лена — та, с кем совсем не хочется портить отношения своими желаниями. И Ана закрывает лицо ладонью, чтоб девушка не заметила направленный в ее сторону взгляд. Она умная, достаточно умная, чтобы понимать, что ее симпатия вызвана одиночеством и что шансов никаких нет, поэтому смиренно принимает свои эмоции и наблюдает за Трейсер издалека. Окстон и правда замечательная. Снайперка восхищается ее активностью и рвением, хоть те отчасти и вызваны желанием забыться. Бегунья вечно в движении, она бросается под пули, кидается за преступниками, достает откуда-то новый прицел для биотической винтовки. И валится на кровать от усталости, когда день заканчивается, лишь бы быстрее уснуть. Им обеим снятся кошмары, страшные дикие сны, наполненные не монстрами, а событиями реального прошлого. Ана просыпается резко и тихо, просто открывает глаза и тяжело дышит, пытаясь осознать, где она, кто она: Ифрита, что спит в маленькой комнатушке мотеля, или Ана Амари, держащая на руках тела своих бойцов, которые истекают бесконечными реками крови. Лена наоборот долго ворочается, сбивает одеяло и иногда даже кричит, но вырваться из лап сна не может. Тогда снайперка встает, аккуратно кладет ладонь той на плечо и протягивает стакан воды. Когда они оказываются вынуждены спать на одной кровати, потому что других номеров не нашлось, Окстон впервые спит спокойно. И Ана тоже. Они просыпаются, тесно прижавшись подруга к подруге, в двенадцать дня — усталость берет свое. Амари замечает, как Лена очаровательно краснеет, закусывает губу, думая о чем-то, а потом опять кладет голову ей на грудь и закрывает глаза, потому что слишком хорошо себя чувствует в кольце рук Аны, впервые пробуждение не тягостно и остатки снов не морочат голову. Хочется лежать так целый день, но назойливый стук в дверь вынуждает подняться и начать собирать сумки, чтобы отправится в следующий пункт назначения. Иногда снайперка курит, выдыхает густое облако дыма в ночной воздух, сминает окурки о ржавые перила небольшого балкона и пристально смотрит на сидящую напротив Лену. Тогда проскакивают мысли, что она сделала ошибку, взяв с собой Трейсер… та не должна видеть, как Амари, что была идеалом и ориентиром, убивает людей и травит саму себя. Окстон сама не курит, даже почти не пьет, только каждый раз садится рядом и фыркает от запаха табака. Спустя три месяца это все становится обыденным. Готовить завтрак вместе, лежать часами на крыше под дождем, выжидая цель, смотреть вечерами фильмы, помогать оттирать въедливую кровь. Даже редкие минуты, проведенные на балконах в окружении едкого дыма и молчания, становятся привычными. Ловить себя на самых разных мыслях о Лене тоже становится привычным. Ана посмеивается: кто бы могла подумать, что их жизнь повернется вот так. Окстон приносит бутылку замечательного вина, говорит: «кэп, надо отпраздновать удачное завершение задания!». Амари думает, как все странно… и то, что Лена зовет ее кэп, хотя никаких званий давно не осталось, и то, что она предлагает отпраздновать убийство, хоть и отвратительного политикана. Она берет в руки бокал с алой жидкостью и делает глоток. Рядом прогибается старый диван — они сняли старую квартирку на отшибе города. Лена садится рядом, ближе обычного, ее бедро касается ноги Аны. На фоне тарахтит телевизор с каким-то романтическим фильмом, из ящика доносятся чьи-то драматичные возгласы и что-то еще, снайперка не смотрит. Как же смотреть, когда Трейсер прижимается тесно к боку. Англичанка целует быстро, порывисто, неаккуратно поставив бокал на стол. Она притягивает к себе Амари за ворот рубашки, кусает чужие губы и бесстыже забирается на колени. От этого всего сознание притупляется, мыслей оттолкнуть ее даже нет в голове, и Ана позволяет этому продолжиться. Снайперка подхватывает ее под бедра и несет в спальню, целует в ответ так же жарко, быстро, лишь бы не останавливаться и не давать разуму прийти в себя. Одежда оказывается брошенной ненужным комом на полу, Лена льнет ближе, целует татуировку под глазом, шею, плечи, в комнате становится так жарко, что хочется распахнуть окно и впустить поток свежего воздуха. Но это означает встать и покинуть Окстон, поэтому Амари только опускается ниже, и огненный вихрь закручивается сильнее. К утру уже сложно вспомнить что-то, кроме глубоких горячих поцелуев, стонов и ярких прикосновений, в голове остается только слабые неясные образы произошедшего, которые заставляют кровь прилить к щекам. Ана с трудом открывает глаза, повязка лежит где-то далеко. Из-за полузакрытых штор пробивается тусклый свет дождливого утра, под боком чувствуется что-то горячее. «Черт…» — шепчет женщина, не в силах повернуться в ту сторону. Трейсер лежит рядом, не двигается, непонятно, спит она или нет. Амари все же аккуратно вылезает из кровати и быстро одевается, чтобы потом выйти в кухню и поставить чайник. Надеяться на то, что Лена ничего не вспомнит, — глупо. Поэтому Ана наливает чай, дышит сырым уличным воздухом, пытаясь собраться с мыслями, отчаянно гонит слабое ощущение радости. Когда она возвращается в комнату, Окстон сидит на кровати, прижав к груди тонкое одеяло. Снайперка не может не видеть следы, оставленные ей же самой, на плечах и шее. В мыслях опять всплывает картина вечера и выгибающаяся под ее губами англичанка, Ане хочется плеснуть себе в лицо холодной воды, чтобы прогнать эти видения, но под рукой ничего нет. — Ана? — беспомощно спрашивает Трейсер, еще сильнее сжимая в пальцах несчастный хлопок и смотря на снайперку снизу вверх. От этого взгляда внутри Амари все сжимается, и все то, что она так старательно прятала и гнала, взрывается болезненным ярким фейерверком. Она складывает руки на груди, сдавленно вздыхает и молчит. Впервые не знает, что будет правильным. Даже становление Ифритой не вызывало таких противоречивых чувств, как эта девушка. — И что теперь?.. — голос у Лены становится совсем тихим и ломким, от этого сжимается остро сердце. —… — Ана прикусывает губу, потому что все слова кажутся бесполезными. Ощущение хрупкого льда под ногами, под которым бурлит бесконечная холодная пропасть, усиливается с каждой секундой, и страх сковывает язык, — мы поступаем неправильно… Она буквально чувствует, как вздрагивает на этих словах Окстон. Снайперка не может отвести взгляд от тонкой фигурки и влажных зажмуренных глаз, не в этот раз. — Но разве это имеет сейчас значение, — Амари сдается. Столько лет отдавать себя службе, лишать себя счастья, чтобы даже сейчас подчиняться каким-то правилам… зачем? Она садится на кровать, и слышно, как скрипят старые пружины. — Соседям снизу вчера не очень спалось, — хихикает Лена, как обычно пытаясь за шуткой скрыть переживания, нервно крутит колечко на пальце и все же поднимает взгляд на женщину, — знаешь, вчера я впервые за последний год была счастлива. Ана прячет улыбку за ладонью и чувствует, как к ее спине прижимается Окстон.