Шрамы

— Ты пахнешь морем. — М-м-м, — сонно бормочет Хэ Сюань в ответ. — Приятный запах, — добавляет Хуа Чэн тихо, словно вдруг вспомнил что-то давнее и далекое. Они лежат на алых простынях на кровати в Доме Блаженства. Поздняя ночь, и тусклый свет с улицы едва различим в полумраке комнаты. Тихо, лишь ночной ветер шелестит занавесями и слышен плеск воды вдалеке — от залива, что находится рядом. — М-х-м-м, — соглашается Хэ Сюань, не открывая глаз. Хуа Чэн подпирает голову одной рукой, а другой проводит по спине своего любовника. — Как это произошло? — спрашивает он. Хэ Сюань замирает на мгновение, но потом пожимает плечами и отвечает просто: — Из-за ненависти. Не особо-то хорошо получилось, поэтому я здесь. А ты? — спрашивает он в ответ. Хуа Чэн запинается, прежде чем ответить. — Из-за любви. И тоже не особо получилось. Но вообще я спрашивал не о том, как мы стали Непревзойденными, а о твоих шрамах, — его пальцы скользят по шрамам на теле Хэ Сюаня. Их много, его наверняка заливало кровью, а он все равно продолжал сражаться. Хэ Сюань берет ладонь Хуа Чэна в свою и ведет ее по обнаженной коже. — Этот шрам от ножа мясника, — непроницаемо и равнодушно объясняет он, но Хуа Чэн ощущает, как по спине ползет холодок. Хэ Сюань касается своего живота и продолжает. — Этот — от ножа второго сына соседа. Один нож, два удара, — два одинаковых шрама рядом, почти слившиеся в один. — Этот — от длинного гвоздя. Тот человек, он думал, что такое будет забавно. Этот… Он продолжает и продолжает, и с каждым шрамом Хуа Чэн ощущает себя так, словно сам получил все эти раны. Много. Как же их много. — Какая из них стала смертельной? — спрашивает Хуа Чэн прежде, чем успевает остановиться. Хэ Сюань касается его ладонью шрама на груди. — Эта, — тихо, едва различимо. Хуа Чэн жалеет, что не оказался там и тогда вместе с ним и не стер этих ублюдков в пыль. А теперь слишком поздно даже думать об этом. — Они и теперь болят? — глупый вопрос, но ему почему-то хочется знать. — …Иногда. — Мои тоже. Хэ Сюань оборачивается и смотрит на него, его золотистые глаза холодны и тусклы. — Ты их никогда не показывал, — говорит он, и в его голосе сквозит обвинение. Хуа Чэн невесело усмехается: — Зачем? Я погиб в сражении с армией Юнань, в меня попали несколько стрел. Как-то так. Хэ Сюань хмыкает и устраивается удобнее. Хуа Чэну он кажется красивым, несмотря на все эти давние шрамы. Он вздрагивает, когда Хэ Сюань касается его повязки на глазу с незаданным вопросом. — Да, болит, — мрачно подтверждает он. — Не столь сильно, как когда я его вырвал, но как раньше, когда я был обычным человеком. Хэ Сюань молчит и касается левого виска в ожидании продолжения. — Меня постоянно били из-за цвета этого глаза, — холодно объясняет Хуа Чэн. — И однажды я на него ослеп. — Люди жестоки, но и боги тоже, — отстраненно произносит Хэ Сюань. Хуа Чэн не находит, что на это возразить. — Холодно, — кривится Хэ Сюань, вдруг становясь похожим на избалованного ребенка, и Хуа Чэн понимает, что их откровения, к счастью, закончены. — Тогда иди сюда, — он снова наваливается на Хэ Сюаня, ощущая, какой тот худой. Их шрамы никогда не перестанут болеть, но в такие моменты они находят утешение друг в друге.