Полёт

      Он летел.       Так быстро. Стремительно. Свободный и не удерживаемый никем и ничем МОТЫЛЁК. Жёлтые фонари города смазывались, будто пятна, которые кто-то хотел стереть с холста сиренево-розового города, поглощённого закатными лучами. Солнце уже закрыло склад железобетонных и кирпичных коробок, но свет из коридора всё же смог пробиться через щель горизонта. И теперь пауки и тараканы могли выйти из своих убежищ, чтобы продолжить творить свои ночные дела. Плести паутины интриг и доедать выкопанную журналистами гниль.       Рыжие локоны струились ввысь, будто желая зацепиться хоть за что-нибудь, задержать момент. Но момент не удержать. Влажный воздух на верхних этажах офисного муравейника не был свежим. Смог по определению никогда не был свежим. Если приглядеться, через серое то ли от тонировки, то ли от вековой застоявшейся пыли в головах стекло верхних этажей можно было увидеть, как красные муравьи с упоением смотрели на ничтожного чёрного, что нёс им такой же чёрный кофе. Он ещё не знал, что лакомиться вершители судеб будут отнюдь не горячим напитком.       Разодранные лоскуты крыльев тоже не поспевали за безмолвным телом. Они стремились вверх, но падали всё ниже. И с этим ничего нельзя было поделать. С этим никогда нельзя было ничего поделать. Секундное блаженство и неведомые седьмые небеса ценились больше, чем что-то долгое, утомительное и напряжённое. «Вдыхай.» «От одной ничего не будет.» «От второй ничего не будет.» «Ты же уже пробовал, чего бояться?» Но страх подступает комом к горлу. Вот уже тени тянут свои гудроново-чёрные пакли и утягивают на самое дно своего пруда. И на борьбу всё меньше сил. И вот до поверхности сантиметр воды, но сил нет даже шевельнуться.       Зарница кровоподтёков и повреждённых капилляров расходилась по тонким запястьям и шее. Мотылёк не зря с детства боялся раскатов грома. Они стали отвесными границами его бесконечной юдоли. «Не ходи туда.» «Не говори такого.» «Не смей.» Терновый венок из упрёков и бесконечного порицания не оставят в чаде и намёка на грех. Он станет святым мучеником и сгорит в огне еретиков. Он не будет счастлив, но клеймо позора никогда не ляжет на его имя. Небольшая плата за спокойствие. Удивительно, как Ноев ковчег родословной легко опрокинуть волной от выпавшего за борт птенца. А ведь он просто потянулся к неизвестному…       Миндалевидные глаза не отрывались от того, что никто не мог видеть. Мотылёк чувствовал запах пропитанного смолой дерева, хоть никто другой о нём и не догадывался. Ритмичный звук падающей земли отдавался эхом в воспалённом сознании, напоминая самые тошнотворные полчаса в его жизни. Только плакать и блевать уже нечем. Ни еды, ни воды. Ничего. Пустота в мыслях. Пустота в теле. Но не в сердце. Уже три дня пульс 90 и снижаться он не собирается.       На бледных иссохших губах не осталось и капли живого цвета. Лишь алые струйки крови, пробивающиеся через бугристую застывшую сукровицу, горели. Красным отмечено всё самое опасное в природе. Лапы ядовитой лягушки. Крылья божьей коровки. И улыбка. Для Мотылька она была самой опасной и теперь самой ужасающей. Прямые, закрашенные алым губы девушки, запирающей дверь, теперь застряли аккуратным лезвием над кадыком, не давая сглотнуть солёную и вязкую слюну.       Запах асфальта появился неожиданно и быстро исчез. Как и первый человеческий голос, который он смог услышать за долгое время. Это был женский неистовый вопль. Мотыльку это напомнило крик горного козла, от которого он проснулся посреди ночи когда-то. Когда — уже было не важно. Ведь теперь не было никогда, нигде, ни зачем, ни почему. Смерть приключилась.