Петербург

Я вернулся в мой город, знакомый до слез, До прожилок, до детских припухлых желез. Ты вернулся сюда, — так глотай же скорей Рыбий жир ленинградских речных фонарей. Узнавай же скорее декабрьский денек, Где к зловещему дегтю подмешан желток. Петербург, я еще не хочу умирать: У тебя телефонов моих номера. Петербург, у меня еще есть адреса, По которым найду мертвецов голоса. Я на лестнице черной живу, и в висок Ударяет мне вырванный с мясом звонок. И всю ночь напролет жду гостей дорогих, Шевеля кандалами цепочек дверных.

Ты возвращаешься домой! В родной для тебя город, где учился, где жил: переживал горесть и разлуку, счастье и воссоединение. Из твоих глаз льются слезы, веки припухают, но радостное предвкушение сменяется тревогой, потом недовольством. Петербург стал Ленинградом, в руках твоих уже не цветы, не печенье, крошками окропляющее новую школьную форму, а деготь вязкий, к локтями подбирающийся. Это выбивает из колеи. Ты не обращаешь внимания. Ты вспоминаешь сладостный вкус меда! , молока или, теплого мягкого хлеба из булочной напротив. Но послевкусие странное, недоумение вызывающее. Лицо кривится в разочаровании, настигнутой реальности, а внутренности сворачиваются из-за рыбьего жира поганого. И это пугает. Ты не обращаешь внимания. В тебе селилась надежда, твой дух не угасал, воспоминания все еще живы, желание пережить, любить и смотреть на все то, что было родным только крепчало. Говорить со знакомыми друзьями так хотелось внезапно. Открываешь ту самую книжку потрепанную и старую, на которую когда-то пролили кружку чая, чьи уголки слегка под вернулись, краешки обгорели, когда еë уложили на стол рядом с чайником случайно. Судорожно пальцем находишь номерок, рядом с ним адрес причудливым почерком выведен. Ты в телефонной будке стоишь и звонишь — нет ответа. И это ужасает. Ты все еще ищешь встречи. Увы, давно их уже не было там: Кто-то уехал, Кто-то давно уже мертв. Но ты не сдаешься, всю ночь готов просидеть под дверями их домов, прослушать звонки оглушающие, воспоминания пробуждающие. Твои руки дрожат от холода, одиночество обгладало все кости, испускаешь последний свой вздох перед горестным воем и плачем немым. И это раздирает душу. Встаешь с грязных и пыльных ступеней, прощаешься с прошлым. С мостами и пристанью, чье величие в детские и юношеские годы было несоизмеримо ни с чем, со старыми друзьями, их семьей. За дверями подъезда рассвет. В руках старый блокнот весь в чернилах, слезах. А на станции поезд с утра забирает тебя от дней светлых, жизнью и счастьем кипящих. Смирение.