диатриба

Пасмур. Скрыл туман потаенные знаки тропинок. Шаг тверд. Скелеты колючих снежинок Расплавились тихо, осев на шинель. По лестнице взлет и брюзжащая трель. Вижу, в тесной квартирке у площади в Питере Ты, на устав наплевав, вновь устроил распитие. Вот китель пылится, DSBM на репите. На повестке дня боль и очередное пробитие. Не узнал, на кухню скользнув, я знакомую рожу: Намертво въелась паутина морщинок под кожу. Под сеть глаз сосудов цепочкой морозящей Лег след пустоты, пространство-время корежащей. Стлан пурпур под веками, дрожь рук бьет пунктир, Скользнул кубок меж пальцев, брызнув искрой настойки. Крепись, камрад, дал ведь приказ командир Таким же смелым остаться, сильным и бойким. Ты не ждал меня, верно? Проигранный бой. Не сумел с химеричным амбьянсом слиться рая и ада. Ибо слишком давно я слежу за тобой, Как отец за дефектным и нелюбимым бдит чадом. На краю квазиреальности, что себе смог создать, Смешав идеалов былых пепел с водкой и опием, В попытках гиб мрак из щелей всех изгнать. Взирал на эолиты в калейдоскопе утопии. Нашел таким, ликов сменив бесконечное множество. О твоем состоянии мог я прознать и иначе: Деструкцию пути измерив от мичмана к ничтожеству, Размах жизни рассчитав в точке меж largo и vivace. Вмерз в разбитые губы все ж привкус вопроса. Не составило труда найти тебя, чему дивиться? Не боись. Пришел не добивать, лишь поглумиться. Я не ты, чтоб существованием палки ставить в колеса. Тебя курсантом вспомнил я, пленку мыслей ускоряя. На персиковой коже медь волос. Движения быстры, легки и гибки. Цепью полос пестрила щеки под длинным тонким носом нить улыбки. Стоишь в строю безмолвно, по себе врагов незримых вычисляя. На кончиках ресниц осела стылая беспечность. Слегка опухло веко, заплесневел кровоподтек на скуле. Исцарапанные руки незримо за спину скользнули. С тех давних пор прошла уже, казалось, вечность. В систему памяти моей так четко въелась сцена: В металл вжат лапами чужими и, к тому же, креном. Стервятники сомкнули круг. Все ждут, когда сломаешься. По морде хлопцы хлестко бьют, а ты, блять, улыбаешься. По званию старшие охотно приучат к дисциплине флота. Заикнешься о том, что между вами — окажешься за бортом. Нелегок путь побитой шавки, но будешь все ж молчать. Не понаслышке ты все знаешь. Мне незачем вещать. Во мраке позже ты лежал, в тугой комок свернувшись. Слезами ртутными давился, в ткань жесткую уткнувшись. Развеялся над мыслей зеркалом сомнения туман. Холод башки в песках оставив, линкор уводишь в океан. Кричали в пустоту винты, лед стабилизаторы вспороли. Почти костей каркас бесшумно гнулся под тяжестью той боли. Того не зная, ты на растерзание чувств слепых отдался, Чем на смерть себя обрек. Все ж, похоже, сдался. Под крышкой черепа глас смерти так омерзительно смеется. Пробиты были тихим словом свинцом налитые виски. Где под прозрачной оболочкой ощутимо что-то бьется Неистово жжет обшивку кожи тепло протянутой руки. Не расцвела в багровых тонах паранойя. Не заметил подозрения ты скользнувшую тень. И, ослабленный схваткой в бесконечном пространстве, под взором чужим превратился в мишень. Мечта об айсберг разбилась реальности. Скорбь труп холодный одна потрошит. Сквозь жидкость в легких пробежал мрачный шепот: «Третий был ранен, поврежден и убит.» Застыл пузырь эпитафии на раскрытых устах, Цепь алых следов оборвалась у проруби. Не вернулись обратно почтовые голуби: Птицы сбились с пути и замерзли в снегах. И вот во мраке комнаты мечтаешь ты о флоте Во всепрощающих объятьях утопший града на болоте. Казалось бы, все хорошо: ничто тебя не душит. Но ты сидишь подле меня и ждешь, что станет лучше. Не рассчитал ты сил своих, по спирали лестницы взбираясь: Перста предательски сорвались с пиримидиново-пуриновых жердей. Не годен ни на что. Рулетка проиграна. Погибнешь, подчиняясь. Мчится экспансивной пулей ошибка твоя меж височных долей. Но и прежде ведь воины разум часто теряли. Пусть эволюции ход слабаков изничтожит. Под крестом возлежащий быть свободным не может: В цепи он скован своей рабской морали. Не взывал о помощи ни разу, шагая на зов голосов обезличенных. Будь ты умней, мог бы понять уж давно, Что не я отнюдь тащил тебя на это дно, А тяжесть скудоумия и слабости, людьми до нормы возвеличенных. С верхушки ясеня давай окинем взором декадентского плоды искусства, Этот прогнивший мерзкий пир блядей и алчных инородцев. Ты не хотел стать трепетной звездой цирка уродцев, Но мироздание в рот ебало все ж тебя и твои чувства. Иронично: судьбу себе мы сами выбираем. Законы жизни тривиальны и просты. По мне, уж лучше, выхаркнув легких массу с кровью, в муках подохнуть с честью от иприта, Чем вариться в обществе ничтожеств (что как раз и сделал ты), Что любовью обзывают похоть со слезами боли, добродетелью ж — кормление паразита. Ну и чего ж ты ждал от них, дурашка? Они учуяли мгновенно (потому подразукрасили мордашку), Что такая идеалистическая зайка под любым будет прекрасно прогибаться. И на ступень иерархии повыше, увы, тебе, как ни стараться, не подняться. Убогому богу своему все смиренно кланяется шваль. Примеров геометрического роста мазохизма с глупостью бесчисленно, Мне ж чуждо жалкое терпильство. Я утверждаю то, что истинно. Но, на это несмотря, грызет меня неистово печаль. Очевидно, тебе совсем не интересны речи высокие мои, Что так и хочется объять певучим лейтмотивом скрипки. Признаться, сам устал глаголить. Скажи теперь мне ты, не утаи: Почему ж обязан исправлять я без исключения все твои ошибки? Иметь с тобою дел я не желал. И рад бы от тебя совсем избавиться. Так почему, когда ты, бошку очертя, хуйню творить кидаешься, Прикрывать собой я должен вдруг твою, гаденыш, задницу И противодействие оказывать, когда ты сам охотно убиваешься? Речи конец. Глядишь ты грустно-уязвленно. Все ж я тебя задел, похоже. И вот нас снова бьет разрядом напряжения тишина. За оконной дряхлой рамой все одно, меж тем, и тоже: Летят с бомбардировщиков снежинки. Как в былые времена. «Спустя минуты долгие унижением покрытия и позором, Видимо, мне наконец-то дали слово» — разрезал воздух звонкий глас. «Боюсь я, вам, мой друг, незримое бревно попало в глаз, Ветеран интеллектуального труда все же утратил широту обзора. Изящными руками, помнится, поправлял ты на челе бинты, Сверля колючим взглядом в читальне пыльных старых книг листы. С честью — верно — слава умершего вечно будет бессмертна. И все ж мудрец не понял сути, пусть и ученым мужем стал, трудясь усердно. Чувства — наличия признак разума, а вовсе не его отсутствия, Так как конструктор логос мысли, и мысль затем рождает сентимент. Знаешь, мне внезапно вспомнился момент: Как Заратустра на базаре цедишь ты за кафедрой напутствия. Но, увы, мозгов овсянку жидкую всем без разбора в пасть пихая, Тактический провал вновь потерпел, с праотцами медовуху попивая. Пусть в этом пользы много, от сией кормежки тянет проблеваться. Узколобость за словами мудрыми ж не скрыть, как ни пытаться. Открылось мне, меж тем, совсем иное: Пока ты пред людьми толкал эпидейктическую речь, Тебе в стакан граненый продолжал все так же течь Коктейль из яда, кислой крови, слез и гноя. Покой — родитель всех великих мыслей. В руках лежит неумолимой тяжестью свинец. Все ж звон не тронул тихий слов твоих цимбалы легковерных тех сердец. Ждали зиллионы душ немых, зажрав авторитет твой по ошметкам, Когда раствор коварный уж разъест ненавистную твою до боли глотку. Меж тем, ты все плевался лихо ядом, Даруя истину непросвещенному народу (решил, похоже, не травиться газом), Люд же пылавшим ненавистью взором клеймил тебя «исчадьем мерзким ада». Смог ты б, меж тем, зажечь их всех идеей, коль чувства акцентировал б, не разум. Что ж… Тот, кто так хулу возводит поэтапно тонко, В познании преисполнится пускай хоть всех вселенских тайн. Соображалка у него на уровне трехлетнего ребенка, Что срет в штаны да знает лишь «хочу» и «дай». Меня винишь ты в опрометчивости в мире и на поле боя, Твердишь о том, что меня бы ты в любой войне прикрыл. Но где ты был, когда я дрался насмерть за то, что важно нам обоим? И почему ты вовсе лезешь, когда помочь я не просил? Меня за эскаписта принимая, сам ты от драк всегда бежал. Я тебя достал? Катись. Я не держу тебя, и раньше не держал. Перебирай иди свои бумажки, сволочь. Я ж в пике уйду в отрыв. От боли сразу, думаешь, я сдался? Мимо. Взял лишь перерыв. В тигле моем, нрав формируя, верность, честь, сердце горячее смешались. Рабом я также не был никогда. Да, меня сломать по-всякому пытались И со временем все сдались, постепенно выбившись из сил. Помощи ж я у других по той причине не просил, Что устал заезженной пластинки скрип слышать вечно без причины: «Ныть не смей. На фронт ползи и будь мужчиной. Ты боль себе надумал. Нет у тебя проблем совсем, сам понимаешь. Побили пару раз, и что? Пока ведь ты не подыхаешь.» Внезапно ты замолк на полуслове. Неужто больше нечего сказать? Я удивлен, но все же смысла спор нет продолжать. К консенсусу нам не прийти, не должны поскольку чувства разум побеждать. Но что-то я опять отвлекся. Моя, похоже, очередь вещать. Ты заблуждаешься, увы, во многом. Разбор полетов в твоем случае напрасен. Признаю: отчасти был неправ. Но все ж в борьбе сей проигравших двое. Мы нужны друг другу. Следует нам впредь работать сообща на поле боя, Простив друг другу старые обиды. Ты согласен? Тишина. Червем точеные глаза лишь взглядом выжидающе касались Прожженой рвани стылых тканей немного ниже кадыка. Тень перемирия, понятно, была еще неясна и зыбка. И все ж пожали руки, обнялись, хоть недомолвки-разногласия остались. И после так стояли долго, будто позабыв про спор. Прошли тысячелетия с тех пор. Сокрыли капли вечной мерзлоты следы смертельного недуга, Новый старт взял цикл. За окном, меж тем, все так же волком выла вьюга.