Про гордость

Дикен помнит, как это было. Как разбегались трещины по кристаллам Миталлара, как вопила от боли и ярости ведьма-медуза – сгорая в магическом пламени, она закидывала назад голову с помертвевшими волосами-гадюками и изрыгала проклятия такой силы, что пара-другая вот точно отрастили крылья и унеслись куда-то вверх. В тон ведьме трещал, громыхал, жаловался на разные голоса ее любимый город: Андертайд падал, возвращаясь в породившие его пески. Эти воспоминания часто приходят к Дикену во сне – уже под утро, если в верхнем мире ожидается буря. Бороться с ними ему не по силам, да и особо не хочется. Они рождают в груди кобольда гордость – за себя, за Босса и за того дварфа, что остался умирать в песчаной ловушке. Дикен помнит, чем это стало. А стало все коридором из сплошной, непроглядной темени, дрожащей рукой Босса на его плече и тускло-горьким светом, от которого несло жаром всех пустынь сразу. Мертвым воздухом огромных барханов, последними полувязкими каплями из фляжек, стрекотом ночных насекомых и упоительно-живым шорохом каравана. Горькими травами и сухими ладонями лекарей. Раскопками на месте подземного храма – вопреки всему, они увенчались успехом. Все эти вещи маленький бард забыл бы с превеликим удовольствием – в историях, что он читал и рассказывал Старому Мастеру, не было места целителям, бинтам и насекомым, лезущим поближе к гноящимся ранкам. Не было места слабости и потерям, боль от которых не забивалась никак и ничем. Они, истории эти, заканчивались триумфом Героев, полным и безоговорочным – а в истории Дикена триумфа почему-то не получилось. Они победили – и Дикен, и Босс, и полуорк с девушкой-дварфом – но, вдоволь накопавшись в грязи и песках, приняли победу как данность. А еще Дикен помнит, что из всего этого вышло. Крылья, вот что. Горячие и тяжелые, они проявились в виде двух набухших бугров, когда кобольд с караваном возвращался… нет, дома у него больше не было, потому и возвращался он куда глаза глядят. (Глядели они преимущественно в сторону усадьбы Мастера Дрогана, но эту деталь можно опустить). В общем, Дикен возвращался, болтал с попутчиками, дописывал книгу и даже строил планы – но вдруг у него разболелась спина. Еще как разболелась! Раскаленный штырь под кожей, от носа до хвоста длиной, казался ему сущим пустяком по сравнению с той болью… Почуяв неладное, бард тогда забился в самый дальний и темный угол вагона – отлеживаться, по старой-то памяти. Но боль не желала проходить, даже наоборот, крепла с каждым часом, пока не подчинила себе каждый сустав, каждую Дикенову косточку. А потом прорвалась – в двух точках на спине. Кобольд, вскрикнув, впервые в своей жизни дыхнул огнем… Как больший, сильный Старый Мастер – только огнем. Не льдом, не стужей. Огнем. И… струсил. Похватав пожитки, сбежал, бросил Босса наедине с тем, что везли в большом замороженном ящике – хотя совсем этим не гордился. И сейчас тоже не гордится. Оглядываясь на свое первое приключение, Дикен уже оттуда корчит себе нынешнему рожи и злится. Стоит признаться: он не был ни хорошим поваром, ни сильным бойцом, да и верным напарником барда можно было назвать лишь с крепкого перепоя, о чем не уставали напоминать халфлинги из каравана. Но теперь все будет по-другому. Босс простит Дикена, непременно простит, чего бы это ни стоило – и будет гордиться своим маленьким компаньоном. Приглядываясь к приключению будущему, покрытому мглою и пылью Подгорья, кобольд ждет от него опасностей, ловушек, славы и, непременно, кое-каких дополнительных… штуковин. Клыки побольше, что ли, загадать?