Лунный свет

Геральт уже привык к его присутствию в своей жизни. Чертов Лютик — Юлиан, как рассказывает одна из его сестер — не обижается ни на какие его выкрики и ругательства, лето за летом, ночь за ночью то поет и играет на лютне, то просто поет, то рассказывает стихи. И все они о Геральте. Геральт в один момент понимает: нужно это ценить. Привязанность вампира — явно уже весьма старого, а в сущности своей вечного и как будто холодного — кажется искренней, твердой и непоколебимой. Геральт, засыпая одной ночью в своей кровати дома, смотрит на ярко расцвеченную городскими огнями улицу и думает: песни и стихи ни разу не повторяются. А Лютик не пропускает ни ночи, когда Геральт проводит время в Форксе. Геральт думает: вампир уверен, что рано или поздно добьется своего. А его «поздно», должно быть, и вовсе равняется смерти Геральта. Или, может, именно этот и воскрешать умеет? Наслышанный об этой семье, Геральт бы не удивился. Когда Геральту исполняется шестнадцать, он в Каэр-Морхен. Родители не смогли забрать его домой, маме внезапно стало хуже, и отец позвонил ему, говоря, что ему придется остаться в резервации еще на денек или два. Передает трубку маме, и голос ее слабый и тихий, она отчаянно прижимает старенький телефон отца к губам, и Геральт заставляет себя говорить тепло. Говорить уверенно. Так, чтобы мама не винила себя, так, чтобы решила, что он и рад здесь остаться. Геральт, отключаясь, поправляет мысленно отца: на недельку. Или две. У него в Каэр-Морхен нет друзей, здешние волки предпочитают ледяное спокойствие, помогающее контролировать зверей внутри, природной горячности и импульсивности. Геральт так не может. Он лучший ученик, успешнее многих управляется с волком, сильнее всех среди учеников даже в форме человека, но никто не считает, что это его заслуга. Геральт правнук Весемира — а потому его не трогают, но и не любят. Шестнадцатилетие, думает Геральт, придется провести одному. А потом, почти ночью, когда на улице единственными источниками света становятся несколько приглушенно светящих фонарей, с улицы раздаются знакомые до зубовного скрежета и сердечного трепета, если Лютик попадает под настроение, переливы лютни. И песня — новая, как всегда. В этот раз — особенно длинная и особенно подходящая ситуации. Такая же, как луна в небе, — растущая и почти уже полная, яркая, прохладно-голубая. Чистая. Когда песня смолкает, Геральт оцепенело встает на ноги. Но не успевает подойти к окну, как Лютик взлетает на подоконник. Скалится, показывая вампирьи клыки, за его спиной отсвечивает гладкими расписными боками извечная лютня. Геральт спрашивает: — Как ты здесь оказался? Лютик хмыкает и театрально задирает нос кверху. — Как я мог пропустить день, когда человек, за которым я ухаживаю три года, официально приобретает право давать согласие на более решительные действия? Геральт слушает с приподнятыми бровями, выкрашенными в белый: каждое слово выдает в мужчине либо человека не от мира сего, либо столетнего вампира, помнящего времена, когда о телевизорах не писали даже в фантастических книжках. — Во времена, когда я еще был человеком, книжки писались от руки и такого жанра, как фантастика, не существовало, — смеется Лютик, все еще сидя на подоконнике отдельной комнаты Геральта в Каэр-Морхен. Геральт приближается к нему на еще один шаг. — Почему ты не входишь? — спрашивает он. — В Форксе ты тоже никогда не заходил внутрь. Лютик смотрит на него мягким взглядом голубых глаз. Геральт думает: эти глаза, когда он утоляет жажду, чернеют, почти скрывая собой белок. Он такое видел, пусть и не у Лютика. — Я пью только кровь животных и своих любовников, и только если мне разрешают, Геральт, — снова отвечает на его мысли Лютик и, не давая ему времени возмутиться или задать еще кучу вопросов (и надумать о том, сколько этих любовников уже было, тоже — сознательно, конечно), продолжает в ответ на предыдущий вопрос оборотня: — Чтобы я вошёл, ты должен меня впустить. Геральт смотрит на него с вопросом. — И что это значит? Лютик вновь смеется, проводит изящной ладонью по воздуху, словно гладит по изогнутой мягко спине неизвестного зверя, откидывается чуть-чуть назад. Переводит на Геральта тот же наполненный непонятными, нечитаемыми чувствами взгляд. Говорит: — Ты должен сказать, что я могу войти. Но, знаешь, обычно оборотни хвалятся тем, что мы такие слабые, даже не можем войти в их дом без разрешения. Ты станешь разрушать их оборону? — Но это всего лишь ты. — Новый шаг навстречу Лютику, под этим углом весь его силуэт обрамляет вырывающийся густыми струями лунный свет. Геральт в серьезности морщит лоб, сводит светлые брови к переносице. Лютик качает головой. — Я не так уж безопасен, — отвечает он. — Хотя и не выгляжу, наверное. Геральт ведет плечами и делает еще нерешительные полшага вперед. — По-моему, все вампиры выглядят опасными. Лютик, наблюдающий пристально за каждым его движением, снова смеется — сейчас коротко и легко. Скалит зубы в игривой усмешке, складывает пальцами правой руки пистолет. — В точку, мой юный белый волк. — А я волосы покрасил, — говорит он, делая несколько новых шагов вперед. Оказываясь в сантиметрах от Лютика — руки протягивать не надо, так близко, — в цвет шерсти моего волка. Лютик, сидящий, а оттого находящийся примерно на одном уровне, лицом к лицу с напряженным, видно невооруженным глазом, Геральтом, смотрит в серые глаза, поднимает руку, касаясь выбившейся, особенно длинной серебряной пряди. — Да… — тянет шепчуще тихо, — ты и брови выкрасил. — Угум. — Знаешь, что напоминает мне этот цвет? — произносит Лютик, оказываясь лицом особенно близко к Геральту, глазами — к его глазам, носом к носу, а губами — к губам, дыша холодно, как будто намеренно напоминая: вампирам это делать не обязательно. Геральт смотрит ему с отчаянной решимостью прямо в глаза. — Как поэту. — Лютик ухмыляется, и резкий выдох, уже такой привычный, почти рефлекторный, если бы не биологическая смерть лет шестьсот назад. — Лунный свет. Он мягко, на пробу касается теплых, даже горячих ввиду истинной природы губ, не смеет закрывать глаза, отслеживая чужую реакцию. Для него уже давно не существует возрастных рамок, только чувство, что тот, кого он любит, готов. Умом, телом, ну и закон, конечно, не следует нарушать, а потому три года он не заходил дальше серенад (баллад, на самом деле, в большинстве своем, но Геральт упорно называл это иначе, так пусть). Но он знал, что первой мыслью по поводу него у Геральта было «ему на вид минимум лет двадцать». Он знал, что это было помехой для его избранника. Лютик не смеет закрыть глаза, когда Геральт свои прикрывает, и Лютик видит, как судорожно дрожат черные ресницы. Впервые, на самом деле, видит столь желанное лицо так близко, кажется, присмотрись получше — увидишь самую душу. Геральт не отталкивает, но, кажется, ждет. И Лютик думает: возможно, это снова из-за возраста. Но, позволяя себе маленькую шалость, отстраняется на крохотное расстояние самыми губами. Ухмыляется практически в поцелуй. — Ты должен меня впустить. — Его голос тихий, практически шепот, контролируемый безукоризненно, а еще Геральт слышит в нем хрипотцу. Он не знает, специально Лютик пропустил ее в голос или нет, но он приоткрывает глаза. Говорит, глядя своему демону в хитро сощуренные голубые глаза: — Ты можешь войти. — Не только в твою комнату в Каэр-Морхен? — спрашивает, вставая ногами на пол и нависая над Геральтом, который начал отступать назад, Лютик. Геральт, проговаривая мысленно, что знает его настоящее имя, растягивает такую же хитрую, но более горячую, более страстно-импульсивную, кривую слегка улыбку. Которая выдает все его нетерпение. Отвечает: — В любую комнату, где я буду находиться, Лютик. И в меня — тоже.