Трус

Как вообще до такого могло дойти? Прожив двадцать один год на свете, полном разных людей, разной правды, Райнер так и не смог отнести себя ни к одной из сторон. Почему? Потому что он был обязан обеим. Своей жизнью, как минимум. Жизнью, воспитанием, узами, эмоциями. Так как же получилось, что теперь он не чувствует ничего, кроме огромной вины, что сдавливала его глотку, словно самая тугая петля? Вина была за многие моменты его жизни. Нет, даже за саму жизнь, в которой Браун теперь не видел толку. А что ему остается? Какую цель ему нужно теперь преследовать, когда он, вернувшись с Парадиза, чувствует себя самым больным человеком на свете? И если бы это была обычная простуда. Каждый раз, просыпаясь на собственной кровати в холодном поту и с искрами страха перед глазами, Райнер проклинал свою жизнь. Почему он просыпается вообще? Мужчина не мог ответить на этот вопрос четко, а главное — честно. Перед собой уж точно. Но все же если бы его остановили посреди улицы, наполненной людьми, военными и журналистами, так и пыхтевшими над своей работой, защищая родину и ее честь, то Райнер бы ответил, что просыпается раз за разом из-за преданности и долга. Потому что правду ему сказать было бы ужасно горько. Ведь просыпается он, скорее всего, просто из-за дикой безысходности. Ночами не спится. Все время его перебрасывает в разные уголки воспоминаний — как правило, отвратительных, за которые хочется задушить себя своими же руками, перед этим позорно проплакавшись в собственную подушку. Вот, он, словно смотря со стороны, стоит еще ребенком в толпе таких же детей. Его окружают все: Энни, Бертольд, Порко, Марсель. Они обсуждают их положение, мол, совсем скоро им удастся унаследовать силу титанов. В животе как сейчас чувствуется неприятное беспокойство за собственное будущее, ведь «ты был последним из нас, Райнер». И все-таки, выбрали его. Радоваться пришлось недолго, ведь следующим кадром в воспоминаниях — выражение лица старшего Галлиарда, который с сожалением в глазах, чуть ли не со слезами, извинялся перед Райнером многократно. В голове засело: «Прости, прости, Райнер. Но так я хотел спасти брата от этой участи». Почему ты извиняешься, Марсель? Я же почетный воин. Меня признали, я… я… А что «я»? Тогда Браун понял окончательно, что все, что происходит с ним с самого рождения — глупая шутка, которой лучше не существовать. И как бы он ни пытался, он не мог никак изменить что-то. Его кидало в разные стороны континента, он мог сделать все, что только душе угодно. Но со страхом стоял до конца, отдавая честь Родине. Родине, где, вообще-то, его никогда и не ждали. Отец ненавидит Райнера. Мать не давала ему любви, лишь пустые надежды и опасения. Карина Браун, наверное, стала тем самым рычагом, который зародил в сыне сомнения и боль, преследующую его фантомом уже так много лет. Слова матери о том, что страшнее всего — быть непризнанным, так и крутятся в голове. Глаза прикрываются сами, но тут же распахиваются, когда он будто спотыкается и резко падает во сне, вздрагивая всем телом. Перед глазами титан, что сжирает Марселя заживо, перепуганные лица оставшихся ребят. Тогда ведь Райнер убежал быстрее всех, даже не оглядываясь на то, как там они — живы ли и бегут ли следом. Браун долго разбирал это в собственной голове. И прощенья он себе уже не сможет найти. Он оставил их, бросил ситуацию на самотек, не желая даже оказать помощь ради приличия. О каком приличии вообще может идти речь? Райнер трус. Самый отвратительный трус на свете, какой только может быть. И это он доказал еще множество раз: когда лично оставил Марко умирать, даже не выслушав его; когда, прикидываясь союзником, позволил людям гибнуть в лесу; когда, совсем нелепо, будто пытаясь перевести всю ситуацию в шутку, раскрыл себя перед Эреном. Перебирать есть что, верно, но к глотке уже ком подходит, нет сил вспоминать. Это невыносимо. Вспоминая свои кадетские годы, Райнер еще раз убедился — он встречал разных людей. Кто-то был ужасен, кто-то не давал надежд, а кто-то, словно луч света, был так ярок, что аж слепило глаза. Брауну крайне стыдно перед самим собой, что тогда, за семейным ужином, он вновь поднял тему Парадиза. Он рассказал семье, Габи, о том, что на острове водятся одни демоны. Зачем? Потому что Райнер — трус. Под глазами синяки так и тянут. Спал Браун всего-ничего за последние два дня. Можно сказать, прикрывал глаза на двадцать минут, а потом просыпался в холодном поту. В последнее время кошмары наведывались слишком часто, так и забирая душу Райнера глубоко в ад. Нет сил больше. Огонек, что некогда был в собственном взгляде, уже давно потух, лишь изредка показываясь перед детьми. Наверное, это и есть тот нюанс, ради которого он может открывать глаза по утрам. Они видят в нем героя, а он обязан подавать пример. Но, если честно, все это успевает померкнуть, как и желание жить в общем. Иногда Браун задается вопросом — а что бы было, если бы его вдруг не стало? Титан передался бы случайному ребенку. Марлия утеряла бы боевую единицу. Дети и мать бы горевали и тосковали. Правда, недолго — Райнер просто не может представить скорбь по себе больше нескольких дней. Все время он был и остается эгоистом. Так, может быть, и сейчас пустить все на самотек? Подкладывая холодную руку под голову, мужчина, глядя в серый потолок больным прищуром, так и не сумел выйти в этот вечер из размышлений. Вторая рука безжизненно свисала с кровати, не привлекая к себе внимания вовсе. Самое главное — не то, как он выглядит, а то, что происходит в голове. Образ яркого солнца, что порой всплывает в голове, все время принадлежал одному единственному человеку, который, кажется, своим рвением мог разжечь огонь в собственных глазах всего на секунду. Эрен Йегер был той еще занозой в заднице, но, как правило, несмотря на свой безумный нрав, он оставался отличным товарищем. Райнер всегда удивлялся, сколько пыла было в этом мальчишке, как сильно горел он, когда вспоминал о собственной мечте. И пусть она была безумной, пусть ему оставалось жить не так долго, Браун все время поражался этой уверенности, словно в его голове было прописано все по неделям. Факт скорой кончины Эрена пришел в голову не сразу. Но почему-то стало пусто на сердце из-за этого. Браун все не мог взять в толк, что станет, если такой светлый человек вдруг исчезнет. Конечно, о нем будут помнить всего несколько людей — остальные умерли в основном от руки Райнера. Осознавать, что он собственными руками испортил жизнь человеку, который мог блистать так ярко, заставляет только нервно усмехнуться в пустоту. Как всегда, Райнер, ты все испортил. Оправдание «все мы не идеальны» просто не может быть уместно здесь, ведь Эрен — идеален. Браун может доказывать это как самый большой фанатик, но в этом человеке он не видел отрицательных качеств. По крайней мере, для себя. Юноша был с дурным характером, что так нравилось Брауну. Упертость красила его как ничто другое, заставляя только возвысить Йегера, доказывая всем, что именно благодаря ей, он добьется всего на свете сам. Излишняя самоуверенность и безрассудство делали из него по-настоящему живого человека, коих Райнер мог пересчитать по пальцам. Он знает, ради чего жить. И мужчина искренне завидует ему. Интересно, каким же он стал спустя четыре года? Что изменилось в его сердце? Приобрел ли он новые цели? Боюсь, Браун может не узнать. Поднявшись с еле нагретой кровати, опустив ноги на пыльный пол, ощущая босыми стопами неприятный холод, мужчина только морщится из-за яркого света, что ударил в глаза из-за смены положения. Как некстати окошечко висело именно на такой высоте и именно с солнечной стороны. Глаза запекло еще сильнее, заставляя в уголке левого скопиться соленой влаге. Мог бы он заплакать сейчас от безысходности? Определенно, мог, начав при этом биться головой о стену. Только даст ли это толку? Натянув привычные тяжелые берцы, что ни черта не грели замерзшие ноги, Браун поднялся, придерживаясь за собственные колени. Нужна опора, чтобы не упасть обратно на кровать, ведь вставать — ни желания, ни сил не было. Он будто очнулся после длительной комы и заново учится ходить. — Ей-богу, — думает Райнер, — лучше быть коматозником. Неуверенные шаги, совсем тихие, заполнили совершенно пустую маленькую комнатку лишь с одним окном и дверью, что вела в мир, который вполне может обойтись и без Брауна. И туда он идти не спешил, лишь неторопливо перебирал ноги: то подходя к окну, то отходя от него. Усталый взгляд косится на ружье у изголовья кровати, что принадлежало лично ему и предназначалось для обороны. Руки сами тянутся к нему, ощупывая уже знакомое — свое собственное — оружие, которое служило ему верой и правдой все годы. В глазах почему-то нет сожаления. Есть только обреченность и безысходность. Наверное, другого выхода и быть не может. Его, такого больного и зашуганного, ничего не может удержать здесь. И осознавая, что с каждым днем его психологические травмы достигают пика, Браун выбирает именно этот выход. Он снова оказался трусом, раз не захотел справляться с проблемами. Оказался слабаком и предателем, раз готов оставить Родину, лишив ее военной мощи в виде бронированного титана и какого-то там зама. командира Брауна. Наверное, он всего единожды почувствовал себя нужным. И это было — как комично — на Парадизе. Островные демоны, которых он должен был убивать, зажгли в нем огонек лишь всего за несколько лет, когда на Родине этого не удалось сделать до сих пор. То самое солнце, что слепит глаза, позволило почувствовать себя нужным, почувствовать себя кем-то, а не «почетным» воином, что на деле был лишь расходным материалом. Наверное, именно из-за этого двоякого ощущения и сложилась проблема «раздвоения личности». Райнер воин и Райнер солдат. И пока он был солдатом, все было куда спокойнее, честно говоря. Но время вспять не повернешь. Он, исходя из трусости, выбрал сторону Родины, где его не ждут, продав тех, кто относился к нему с душой и сердцем. И сейчас он, мечтая сделать все иначе в тот роковой день, лишь ищет смерти от собственных рук, вспоминая, каким же светлым был Эрен Йегер, человек, желающий ему умереть самой страшной смертью. Губы поджимаются, сдерживая дрожь нижней. Страшно? Нет. Волнительно, хоть и по щеке бежит слеза, падая на колено, пока пальцы терпеливо снимают ружье с предохранителя. В ушах щелкает, оглушая на секунду, а перед глазами все плывет. То ли из-за накатывающих слез, то ли из-за того, что он умирает сам, не прилагая к этому физических усилий. Указательный палец ложится на курок, пока грязное дуло оказывается во рту, прижатое к нёбу. Во рту ощущается привкус пыли и металла, пока слюна скапливается на кончике оружия. В ушах стучит собственное сердце, а руки начинают подрагивать все больше, пока он оттягивает этот момент. Последнее воспоминание, которое должно было быть перед глазами — приободряющие слова Эрену. — Райнер, как мне стать таким же, как ты или Микаса? Верно Жан говорил, что я ничего не добьюсь одной только решимостью, — тогда его глаза выдавали ту печаль и обиду на самого себя, на свою беспомощность. И, тем не менее, он оставался самым ярким из всех, даже с таким поникшим взглядом. Браун знает это наверняка. Так же, как и знает то, каким глазами на него будет Эрен смотреть потом — уверенными, пытаясь доказать свою силу. Так и хотелось сказать: «Не доказывай ее мне, я и так все вижу. Ты невероятен, Эрен.» — Просто делай то, что должен. Ничего ведь иного не остается, кроме как идти вперед, — именно тогда он увидел себя юного и беспомощного в этом мальчишке. Сразу же отгоняя этот образ, Браун поспешил как можно скорее поддержать и сделать так, чтобы Йегер никогда не повторил его судьбу. Наверное, после этого у них и затянулось эти переговоры глазами. Поддерживающие друг друга, подбадривающие. Так и говорящие: «Не сдавайся так просто, я помогу, если потребуется, только обратись». И они всегда обращались друг к другу за советом. В основном, Эрен, конечно, будто заручившись поддержкой старшего братца. И Браун был искренне рад быть им для Йегера ничтожные пару лет, пока взгляд Эрена не изменился в его сторону. Райнер ценил того чертового самоубийцу. Ценил каждую его эмоцию и внимал к каждому слову, что произносил Эрен. Для него это становилось правдой автоматически. И слова, что Райнер умрет мучительно, к счастью, оказались тоже верными. Смерть от своей руки — тяжкий и мучительный грех. И Райнер действительно ощущает это. В последнюю секунду своей жизни, он вспоминал моменты, прожитые бок о бок рядом с Эреном Йегером, мальчишкой, заставившего собственную больную голову проясниться. Назвал бы Райнер это любовью? Отнюдь. Это ментальная привязанность, желание подражать и находиться рядом. Но судьба сложилась, что он — здесь, а Эрен — на острове. Указательный палец слегка давит на курок, но тут же замирает, когда по спине проходится холодок. Удар, что был явно по стене снаружи, будто прошел и сквозь Брауна, заставляя его наконец выйти из прострации. Сердце бешено заколотилось, будто до этого оно встало на минутку, а руки затряслись сильнее. Было принято решение убрать их от курка, а дуло ружья вытащить изо рта. Откашливался мужчина тихо, прикрывая рот рукой, по которой так и стекала ниточка слюны, что была вперемешку с грязным песком. А до ушей добрались тихие ругательства Фалько, что еще ни раз ударил эту злополучную стену, будто виновника всех проблем. Пока с щеки стекала еще одна горячая слеза, руку неприятно жгло от собственной слюны, а нёбо драло из-за поцарапавшего его дула ружья, Браун понял, что Фалько Грайс, юный кандидат в воины, сам того не подозревая, спас ему жизнь.

***

На самом деле, легче ничуть не стало. Вновь и вновь Браун открывал глаза, подбадривая себя тем, что ему нужно жить «ради них». «Точно, у меня ведь остались эти дети…» — осознание в тот момент пришло моментально. Не сказать, что оно открыло Райнеру глаза. Но он решил дать жизни последний шанс, придумывая крайне сомнительные оправдания. Потому что он — трус. Было ли желание умереть полезным для самого Брауна — он не узнает, пока не погибнет от собственной руки. А умереть как герой, на глазах детей, было бы куда лучше. Почему? Потому что иначе Браун просто не сможет. Остается только пытаться подбадривать себя, вспоминая раз за разом моменты с Парадиза, что заставляли душу отправиться в легкий полет. Будет ли у него еще такое ощущение легкости? Вряд ли, потому что человека, который мог бы поднять его эмоциональное состояние, больше нет рядом. Он ненавидит Райнера, желает ему смерти. И, честно говоря, пасть от его руки было бы тоже заманчивой идеей. В голове крутится довольное лицо Фалько, что нынче бежал со всей прыти за стены концлагеря с бумажкой в руках. Кажется, это было письмо. Райнер не обратил внимания. Мальчик он не глупый, нет смысла проверять каждый конвертик, который он носит в руках. Фалько своей светлой натурой напоминает его — это Райнер понял далеко не сразу. Совсем недавно, когда еще один человек, так похожий на Эрена, не дал ему подохнуть. Конечно, мало осознавать сходство. Фалько Грайс — не Эрен Йегер, которого он знал как облупленного. Пусть они и похожи в некоторых моментах, пусть они и светят так же ярко в одном направлении — для Райнера, мужчина не может заставить себя душой не проживать прошлые моменты рядом с Йегером. Эрен ему необходим сейчас как глоток воздуха. Браун верит, что именно он сможет поставить его на ноги. «Глупости говоришь, Райнер» — слова Бертольда засели на подкорку основательно. Что сейчас, что тогда, Гувер говорил верно. Не поделиться тогда мужчина не мог. И товарищ поддержал его. Правда, дал понять, что пора кончать с этой зависимостью от «островного демона». И дело даже не в отношении — Бертольд был солидарен с тем, что предавать островитян было очень больным решением. Своими словами он лишний раз напомнил, зачем они там, за что борются и куда вернутся по окончании. Там, в Марлии, не будет никого постороннего. Даже если они и захватят прародителя, Эрен тут не жилец. И, честно, Браун всем сердцем бы хотел, чтобы этот мальчишка дожил все паршиво ему предоставленные тринадцать лет. Он бы лишился легких, если бы Эрена ожидала судьба Имир. Дни летят незаметно. Жизни в них вообще никакой — Райнер смутно запоминает их. То там встретится с командованием, то здесь присмотрит за детишками. Слушать слова Галлиарда о том, какие эти сорванцы молодцы — радость для ушей. И Браун даже улыбался. Правда, этого было недостаточно, чтобы почувствовать себя живым. Стоя почти всем составом на лестничной площадке, Браун впервые в жизни почувствовал какое-то странное чувство облегчения. Отпускает? Вряд ли. Просто в этом окружении ему люди кажутся родными. Он же прошел с ними огонь, воду и медные трубы. Видеть измотанные, но такие улыбающиеся по-доброму глаза Пик, что устремлены на ребят, носившихся по полигону на перегонки; рядом стоящего Порко, заинтересованно наблюдавшего за ними же, сложив расслабленно руки на перилах; голоса Зика и Кольта, что тихо-тихо перекидывались фразами о предстоящей игре в бейсбол — все это казалось каким-то рутинным, то по-теплому родным. Райнер никогда не славился любвеобильным характером, но именно сейчас, когда они проводили счастливые свободные минуты, Браун подумал о том, что без поддержки этих ребят он точно бы утонул в болоте собственных демонов. И никакие собаки бы его не нашли. Правда, он словно находился в девятом кругу ада, после которого все начиналось по-новому. И после таких размышлений не было ничего, кроме повторяющейся петли собственных терзаний. — Обогнал… — краем уха мужчина-таки услышал пораженный голос Кольта, чей взгляд был теперь всецело наведен на детишек, а не на командира. Хватило, чтобы выйти из прострации, сфокусировав зрение на том, что происходит ниже. И правда… — Фалько обогнал Габи, — произносит Браун очевидное на глаз, но до сих пор непривычное для всех событие. Все-таки, этот мальчик решил взять все в свои руки. Было ли эгоистично вешать на плечи Грайса «операцию» по спасению Габи? Возможно, но Браун больше ни на кого не мог положиться в этом. Даже если солнышко, что так похоже на Эрена, вдруг однажды потухнет. — Хех, выиграл всего раз, но такой переполох устроил, — с ноткой гордости говорил Порко, повеселев. Райнер знает, что этот юноша также «болеет» за братца Кольта. Фалько был симпатичен и ему, правда, по своим причинам. Есть в этом ребенке что-то, что привлекает общественность. В отличие от его брата, Фалько радует Галлиарда намного больше по какой-то особой закономерности. Может, потому что Зик балует старшего Грайса? Это был единственный вечер, когда Райнер вдруг на короткое время забыл о своих переживаниях.

***

Но, несмотря на свое состояние, которое крутилось как чертово колесо, вбрасывая Брауна то в стадию отрицания, то в обвинение себя, тащиться с детьми на ярмарку ему было нужно. Ради ребят, которые так хотели туда попасть. С горящими глазами, открытыми ртами от удивления — так было забавно наблюдать за ними. Особенно за Габи, которая прыгала, как обезьянка, то к одной платке, то к другой, рассматривая товары. Покупать не решалась — в кошельке было пусто. И за свою щедрость Райнер так же поплатился. Если угощать, то угощать всех, включая и подошедших Порко и Пик, которые так вкусно жевали. Сам Браун не удосужился попробовать ни крупицы. Вряд ли это станет почвой для переживаний, ведь ему было важно лишь разглядеть у детей желание жить ради таких моментов. Видеть счастливую улыбку Габи, Фалько и остальных было также в радость — на душе приятное теплело. И, несмотря на некоторые неудобства, Браун был готов оставаться здесь до самого конца ради одних только детей. Изредка он косился по сторонам, сам не зная, что пытаясь увидеть. Эрена Йегера, который лишь слабо улыбнется и скроется в толпе? Мужчина бы назвал себя после такого больным. Но, как бы оно ни было на самом деле, ему действительно не хватает этого самоубийцы и его заразительной улыбки. Если бы Райнер мог, он бы записался к терапевту. И он отвалил бы все деньги, что у него есть, чтобы попасть в руки к тому самому, чтобы ощущать себя вновь полноценно живым. Жаль, это просто невозможно. Они находятся на войне. Она еще не окончилась. И как бы горько не было осознавать — они будут драться насмерть. В любом же случае, они все умрут. Годом раньше, годом позже — не важно. Но в одном Браун уверен — Эрен не пускает сопли. Он строит свои планы, расписывая их по чертовым минутам. Он не будет прожигать и так короткую жизнь впустую, прямо как Райнер. — Тяжело… — пыхтела Габи, придерживаясь за живот, пока мужчина в прямом смысле тащил девочку по земле за руку. Главное, чтобы осталась довольна этим днем. — Потому что ты обжора, — произнёс старший, чтобы ей неповадно было столько есть. Но в ответ он слышит только тихое хихиканье родственницы. — Вот бы нам фестиваль каждый день, — грезила девчушка, широко улыбаясь небу, пока Браун только мысленно качал головой. — Знаешь, столько нового происходит со мной в последнее время. Словно… что-то вскоре должно измениться. Воодушевленная своими мыслями, девочка заметила удивленное выражение лица старшего не сразу. А Браун только ощущал неосознанную тревогу. Перемены — это всегда страшно. Особенно, когда ты не подозреваешь, что за ними таится. В животе бабочки летают. Не из-за банальной любви, а из-за страха и тревоги за себя и за детей. «Хуже уже не будет» — нельзя так говорить. Вечерело очень быстро. Очередной день, что так стремительно пролетел перед глазами. Райнер привык. Но на этот раз он запомнил улыбку девочки и тревогу, которую он ощущает до сих пор. Будто он упускает что-то очевидное. Или это все самовнушение? Но страх приходит снова, когда появляется ранее пропавший Фалько, уведомляя о том, что только Браун должен пойти с ним. Командир Зик, как назло, отпускает, ссылаясь на время. До начала его еще куча, верно, но из-за этого будет только страшнее. Это можно назвать настоящей паранойей, но Браун все-таки идет следом, нервно оглядываясь по сторонам. На этот раз он не высматривает кого-то конкретного, только пытается зацепиться хоть за что-то, что докажет ему — переживать не о чем. — Что происходит? — как можно спокойнее уточняет Райнер, не найдя успокоения в толпе людей. Горелая попытка, верно, но без этого он бы точно провалился сквозь землю. — Просто следуйте за мной, — на удивление уверенно произносил мальчик, что пугало старшего только сильнее. Ранее упомянутая неизвестность и изменения достигли его слишком быстро. Браун просто не готов принимать их в любом виде. Сворачивая к жилому дому, спускаясь по пыльным ступеням в подвал, мужчина чувствовал нарастающую тревогу. По ушам ударил скрип двери, заставляя-таки войти внутрь. Фалько был рад чему-то, и его радость сразу же бросалась в глаза. Но вот когда Браун повернул голову в сторону поначалу неприметного калеки, сидевшего на стуле посреди комнаты, он моментально потерял дар речи. Мужчина резко побледнел, а зрачки у него сузились настолько, будто он вот-вот ослепнет. Этого просто не может быть. Это глупая шутка? Как такое вообще могло произойти? — Привет. Четыре года не виделись. Как хорошо, что ты вернулся домой, — сохранять тишину калека не спешил. Прищурив единственный глаз, словно прожигающий в остолбеневшем Райнере дырку, мужчина перед ним выглядел одновременно знакомым, но таким далеким в представлении. Эрен Йегер. Это имя Браун пытался забыть как страшный сон, убеждая себя в том, что он мог справиться и без него. Человек, который желал ему мучительной смерти, лично пришел забрать жизнь Райнера? — Эрен? — руки начали трястись. Почему-то именно сейчас мысль о смерти от руки Йегера кажется ужасной пыткой. Мужчина боится ее, боится также и всей той давящей атмосферы, которая окутала подвал. Райнер страшится не только шелохнуться, но и сделать вздох под напором бирюзовых глаз, что сверкают так нездорово. Это не тот блеск, который Браун помнил. Чужие глаза превратились в черные дыры — страшные и неизведанные. Его солнце померкло, больше не давая и намека на свет. И всему виной только один человек. — Вы говорили, что вы старые друзья, господин Крюгер. И что дядя Браун непременно обрадуется, когда увидит вас, — как-то неуверенно произносит Фалько, делая шаг ближе. Хотел бы Райнер отгородить ребенка рукой, не давая ему приблизиться. Эрен уже не тот — он опасен, от него нельзя ожидать ничего хорошего. Только вот двинуться мужчина не может. Он стоит как вкопанный, ощущая всем своим телом, как вселенная вокруг него просто придавливает собственную голову, наполненную мыслями. Она вот-вот взорвется, раскидая остатки по углам — может быть, там им и место. Чувствуя на себя давящий взгляд, Браун не на шутку пугается. Его бросает в панику, отчего дыхание просто захватывает. Дышать слишком громко страшно, поэтому он вынужден давиться собственными кошмарами, пока перед глазами пелена. Совсем как тогда. — Ага. Спасибо, Фалько, что привел его. Нам нужно о многом поговорить. Даже не знаю, с чего начать, — голос Эрена звучит ужасно спокойно. Но его взгляд — может Райнеру даже и кажется — говорит совершенно о другом. Он отчетливо чувствует, как его готовы замучить на ровном месте, заставляя кричать и плакать. Браун виновен — это неоспоримый факт. И постепенно понимая это все больше и больше, мужчина просто не может не согласиться со словами Эрена. Он заслужил умереть в агонии. До дрожи страшно, до слез, но Райнер готов оставить здесь свою голову, при условии, что она упадет лично Эрену в руки. Поднимая собственные глаза на инвалида впереди, мужчина ощущает спертое дыхание. Еще чуть-чуть и он точно задохнется собственным страхом. И Йегер понимает это, продолжая смотреть точно в душу. Играет? Старается упиться чужой беспомощностью? В принципе, очевидно, что он стал таким. Это все вина Брауна. И за то, что именно он стал виноват во всем, Райнер готов умереть перед этим человеком. — Райнер, садись, здесь хорошие места. Слышно все, что происходит на сцене. А над нами обычное жилое здание. Пусть оно и позади сцены, но многие жильцы выглядывают в окна и с нетерпением ждут, когда поднимется занавес, — эти слова стали намного страшнее, когда Браун понял истинный смысл. Поднятый палец Йегера, как бы указывающий на само здание над ними, открыто показывал рану на чужой ладони. Истинный смысл слов: «Ты не станешь титаном, если хочешь сохранить чужие жизни. Но я им запросто могу стать». — Райнер, сядь, — слова звучат уже тверже, приказывая Брауну повиноваться. И этот тон отозвался внутри внушающей бурей, готовой разорвать мужчину на части. Он просто не может не послушаться. Будто чумной, резко, смотря испуганными глазами в пол, садится на стул, оббивая себе дрожащие пальцы о деревянную спинку. Сердце стучит в собственных ушах, заглушая все звуки, кроме голоса Йегера. Глаза не могут подняться и взглянуть своему мучителю в лицо, ведь ощущение, что за неверным действием прилетят огромные последствия. — Ну… Я тогда пошел, — юный Грайс поджал губы, нервно косясь в сторону выхода. Мальчик понимает, что происходит. И, возможно, пойдет за помощью, вот только Брауну уже никто не поможет. Не в случае с Эреном, который любой ценой получит желанное. — Спасибо, Фалько, — повторяет Йегер, переводя взгляд на мальчика. И Райнер столбенеет окончательно, забывая, как дышать. Почему? Почему он отпустил его? Эрен же знает, что Грайс вернется с подкреплением. Почему он так уверен в своем решении? «Потому что ребенок ничего не сделает — и Эрен это знает». Мужчина мог прямо сейчас взглянуть на мальчика, стараясь донести до него смысл ситуации. Но он не сделает этого. Просто не в силах повернуть чертову голову вбок. Руки не слушаются, перед глазами черным черно, а сердце колотится так, будто сейчас разорвется. Он словно остался со своим страхом один на один. Наверное, Эрен Йегер и был его страхом все время. — Эрен… Как ты сюда попал? — дрожащим голосом произносит мужчина, наконец делая вздох, наполняя легкие воздухом. Краем уха он слышит хлопок двери, но не оборачивается — еще одно действие он не в силах совершить вовсе. — Ты уверен, что это первое, о чем ты хочешь меня спросить? — говорил тот спокойно, но глаза выдавали интерес. Он будто знал, что задаст Райнер, как отреагирует, что скажет. Браун для него — открытая книга, которую читать становилось все легче и легче. А вот у мужчины все мутнеет, когда он слышит этот вопрос. — Зачем ты здесь? — и тут же трясущимися руками прикрывает рот. Он знает ответ на этот вопрос ровно так же, как и Эрен знает действия Райнера. — За тем же, зачем и ты. Повисает напряженное молчание, ровно несколько секунд. Но за это ужасно короткое время, Браун осознал для себя одну страшную вещь. Йегер пришел мстить не ему. Он пришел мстить его Родине. «То же, что и ты, » — Эрен собирается уничтожить Марлию. Со всеми, включая и Райнера. Правый глаз начинает дергаться, пока руки, что прижимаются к собственным губам, трясутся только сильнее. Он один знает о том, что враг находится здесь. И он один может донести всю информацию до командования. Благодаря его инициативе, страна может не пасть под гнётом «узурпатора», коим его называют здешние. Но Райнер не делает ничего. Потому что он — трус. Эрена, которого он знал, больше не существует. Перед ним тот, кто совсем отличается от человека, за которым он был готов следовать, ради которого был готов разбиться в лепешку. Остался только такой же побитый жизнью человек, готовый марать руки в крови. По вине Райнера. Может быть, они стоят друг друга, может, они похожи. Браун бы всеми силами постарался что-то изменить. Но и на это ему не хватит ни духа, ни мотивации. Теперь, осознав, что он потерял того, кто мог превратить его в человека, Браун готов опустить руки. И лишь позорно пытаться выговорить всего одно слово, которое даже заика бы выговорил лучше. — За… за…заче… — Зачем? Еще спрашиваешь. Ты действительно не понимаешь этого? — Йегер щурит единственный глаз, будто ему нравится наблюдать за мучениями Брауна. Даже откидывается на спинку стула, будто пытаясь насладиться атмосферой во всех комфортных условиях. Но следующая фраза заставляет замереть. Нет, скорее, не фраза. Тон, которым она была сказана. — Мы с тобой похожи, Райнер, — успокаивающий, будто пытавшийся донести, что сейчас они на одной стороне и ждать удара не стоит. По крайней мере, сейчас. Райнер же видит перед собой того самого Эрена — его взгляд, которым он подбадривал когда-то мужчину. Так и говорил: «Да брось ты, это сущий пустяк, справишься». Вся эта ситуация кажется комичнее некуда, ведь сейчас это — далеко не пустяк. Но Йегер делает одним лишь тоном так, и Райнер верит, что именно сейчас проблемы быть не может. — Мы оба те, кому не оставалось ничего, — договаривает Эрен, покосившись на продуваемое окошечко в виде решеки, откуда точно слышался голос Вилли Тайбара. Браун не слушал даже краем уха — знает, что вникнуть не сможет. В такой стрессовой ситуации ему остается только быть ведомым, пока Эрен ведет. Его слова и взгляды будто открывают новые горизонты. Верно, Браун болен. Нет, он напрямую зависим, вбив себе в голову, что человек перед ним — бог, что исправит все его проблемы. А пока он готов слепо идти за ним. Может, Эрен прикидывается, и у него действительно есть в планах некая доброжелательность, с помощью которой он сможет открыть Райнеру глаза. А может быть, все это — и есть та самая смерть в муках, о которой так грезил мужчина. — Вы действительно хотели спасти мир? Четыре наивных ребенка, не знающие правду, — с нотками жалости произнес Йегер, не спеша развязав левую штанину. Райнер молчал, не в силах сказать что-то. Лишь наблюдал безумными от испуга глазами, пока чужая нога с ужасной скоростью регенерировала. Все это кажется каким-то кошмаром. И главный вопрос — почему Эрен рассказывает ему все это. — Здешние считают меня негодяем. Но и для меня вы были таковыми, — Браун не осознает, к чему ведет весь этот диалог. Разве Йегер не пришел прикончить его и разгромить его Родину? Так почему он сидит здесь и объясняется? Собственные руки постепенно опустились на колени, пока зрачки так и бегали, смотря то в глаза напротив, то на отросшую ногу. Кажется, Райнер начинает понимать. — Когда стена была разрушена, титаны уничтожили город. А мою мать съели прямо у меня на глазах. С того самого дня я задаюсь вопросом, Райнер: «Ради чего? Почему титаны съели мою мать?» Чужой взгляд становится тверже, заставляя по собственной спине пройтись холодком. Невероятная смена эмоций, которую вполне можно назвать безумной. Он так же душевно болен, как и сам Райнер. И сейчас, когда Брауну следовало бы найти способы сбежать, донести обо всем командованию, мужчина и шагу ступить не может. Думает. Об Эрене Йегере, который так же как и он нуждается в помощи. — Ты однажды сказал, что я должен умереть самой мучительной смертью… — тихо, охрипшим голосом, шепчет мужчина, поднимая взгляд в чужие глаза. Руки до сих пор дрожат, отчего Браун сжимает ими колени — пытается утихомирить. — Что, я прямо так и говорил? — со слабым смешком интересуется Йегер, почесав мочку уха, — можешь забыть об этом. Я не виню тебя. Брауна будто укололи иголками везде сразу. Словно разряд тока прошелся по его телу, заставляя проснуться от долгого сна. Нет, груз на его плечах не упал. Он стал только больше, заставляя волком выть. Он не достоин прощения. Только по его вине мать Эрена сожрали. Только из-за него город и товарищи пали. Так почему же Йегер не понимает этого? Почему он взял и простил его? — Ты ошибаешься! — выкрикнул мужчина, выпуская из себя то, что так долго держал. По щекам начинают течь горькие слезы сразу же. Он виновен, ему нет прощения. Так почему, почему? — Только из-за меня произошло все это! Я один захотел казаться героем, это я потащил Энни и Бертольда к стенам, когда Марселя съели. Один я виновен во всем, что произошло с твоими товарищами и родными. Я не заслуживаю твоего снисхождения, Эрен, убей меня! Я не могу больше… Браун падает на колени, не контролируя подступающие эмоции. Плачет навзрыд, искренне не понимая такой благородности. Почему, почему, почему? Почему он заслуживает прощения, а не смерти? Бирюзовый глаз, что так внимательно наблюдал за мучеником, слегка прищуривается. Опираясь на свои колени, Эрен приподнимается со стула, протягивая руку Брауну, что громко плачет на коленях перед ним, сжимая трясущиеся руки в кулаки. — Ты не заслуживаешь смерти, потому что нужно двигаться вперед. Только так возможно исправить свои ошибки, — говорит Йегер, взяв мужчину за локоть, утягивая его на себя, чтобы тот поднялся, — ты болен точно так же, как и я. Нам обоим нужна помощь. И никто лучше друг друга нас не поймет. Ты тоже думал об этом, верно? Райнер дышит тяжело, не веря своим ушам. То, о чем он грезил так много времени, само его настигло. Не важно, что впереди них война. Райнер побудет эгоистом в последний раз, поддаваясь вперед, крепко обнимая Йегера, тем самым давая согласие. Согласие на все, что задумал этот дьявол. — С тех пор, как я вернулся домой, я ни на секунду не мог прекратить думать о смерти. Фалько однажды спас меня от самоубийства, сам того не подозревая. Мне невыносимо жить, Эрен. Просто невыносимо. То, что я сделал… — Райнер, — голос Эрена, звучащий под ухом, звучит не столь успокаивающе, сколько угрожающе, — разве не ты меня учил тому, что важно продолжать идти вперед, несмотря на все преграды? Чужие руки теплые. Они обвивают собственное тело крепко, будто пытаясь спрятать от мира, в который Браун и не хочет возвращаться. Эрен понимает его. И ровно после всего, что произошло, он продолжает оказывать ту поддержку, которая так была ему нужна. И теперь нужна им обоим. — Я восхищался тобой. Ты был идеален в моих глазах. Словно бог, не имеющий недостатков. Но я собственноручно уничтожил тебя. Мне… Мужчина не успевает договорить. Йегер, что прежде крепко держал его, вдруг отстранился, тут же накрывая чужие губы горьким поцелуем. Верно, они оба все понимали. И они не делали ничего просто так. Ровно так же, как Райнер видел в Эрене идеал, Йегер видел в том свою опору. Собственные холодные руки, слегка продолжая дрожать, даже не могли уложиться куда-то. Но Эрен быстро нашел им применение на своих плечах, пока его собственные тянули Брауна за талию к стулу. Они взрослые люди, верно. Одно лишь смущает — его целует сам Эрен Йегер. Человек, которому он не видел равных. И теперь, восседая на чужих сильных бедрах, Райнер понял — эти прикосновения — то, что ему было нужно. Щеки, на которых до сих пор оставались остатки слез, тут же поддались под чужие шершавые губы, а полуприщур красных глаз смотрел точно в чужие. Как бы стыдно не было это признавать, Райнер никогда не был с кем-то. Уж точно не до этого было, поверьте. А потом он получил вагон травм, из-за которых он всерьез думал, что стоять у него больше не будет. Правда, Йегер способен вывести его, кажется, из любого состояния. Пока собственные руки позорно сжимают чужие плечи, пальцы Эрена уверенное забираются под собственную рубашку, обжигая прикосновениями. В нос бьет чужой запах пота, который так полюбился, голова откидывается слегка назад, пока шея и линия челюсти ощущает приятное покалывание чужой щетины. Эрен делает все аккуратно, но быстро, проходясь по каждому миллиметру на чужой шее, отчего просто хочется сгореть заживо. Стыдно и приятно одновременно. Наверное, Брауну нравится такой темп. Ловкие пальцы Йегера спешно расстегивают белую рубашку, скидывая плащ прямо на пол. А потом резко тянет Райнера за затылок к себе, вновь целуя. Но уже развязнее, тут же пуская язык в чужую полость. Браун не целовался до этого, но старается учиться в процессе, повторяя то, как Йегер обводит языком чужой ряд зубов, а потом сплетает. Щеки горят, а внизу приятно тянет, отдавая легким покалыванием в боку и висках. Освобождает Эрен мужчину от рубашки быстро, распахивая ее, чтобы пройтись руками по шее, слегка зажимая кадык, вниз к соскам, еле касаясь их, что вызывает у Брауна приятный табун мурашек. Раньше он думал, что у него не стоит. Но теперь он думает иначе, чувствуя, как неприятно собственный ствол уже трется о ткань. Завести его оказалось легкой задачей. Осознавая, что сам он ровным счетом бездействует, неуверенно сглотнув, мужчина сразу тянется к чужому торсу, пока зубы Эрена оказываются на собственной шее, приятно покусывая. Так хорошо то ли из-за того, что это у него первый опыт, то ли из-за того, что это делает Йегер. Пальцы нащупывают приятную твердость на чужом животе, а потом опускаются еще ниже, не спеша расстегивая брюки. Эрену тоже нужно это. Ровно так же, как и у Райнера появилась такая потребность. Слегка вздрогнув, когда чужие пальцы коснулись собственного члена, Браун поджал губы. Приятно, ужасно приятно. И Йегер знает, что делает — слегка сжимает у основания, одним пальцем ведет до головки, размазывая естественную смазку по ней. Из легких выбивается воздух, пока собственные холодные пальцы касаются полуэрегированного члена Эрена, аккуратно проводя по нему вверх-вниз пальцами. Очевидно, такой бурной реакции от Йегера он и не ожидал. Все-таки, он был куда опытнее в этих делах. По собственному телу пробежал приятный холодок от покусываний на шее вперемешку с касаниями к собственному достоинству. Длинные пальцы делали слишком приятно, обхватывая его по-разному: то всего двумя пальцами, аккуратно водя вверх-вниз, то мизинец проходился по самому чувствительному месту. Самым приятным было, когда чужая ладонь полностью прошлась по голове круговым движением, заставляя Райнера подавиться воздухом. А сам мужчина аккуратно тянет Эрена к себе, вновь целуя его так же, осторожно сплетая их языки, стараясь сделать приятно в ответ. А рука полностью выпускает чужой член из брюк, проходясь по нему пальцами, как это делает Эрен. Повторять за ним не составило труда, ведь по резким вздохам казалось, что Йегеру это нравится. Поцелуи получались слишком горькие, будто им есть о чем сожалеть даже в такой момент. Но, честно сказать, эта горечь на губах действительно нравится Райнеру. Вкус, что так напоминает Эрена. Темп их рук постепенно ускорялся, а Райнер терял голову. Особенно он готов был провалиться под землю, когда его груди и торса невзначай касались. Ему нравится это безумно, и он старался делать также приятно партнеру, однако Йегер не пустил его выше собственного члена. Целовал горько, заставляя каждый раз вспоминать о том, в каком положении он находятся. И как бы не было приятно Брауну, даже касаясь головкой чужой, взяв оба ствола в руку, он все равно понимал, что большего между ними не будет. Дальше — война. А это всего лишь момент, о котором следует забыть. Бог снисходит до человека всего единожды. Кончая в чужую руку, мужчина тут же касается вспотевшим лбом чужого плеча, тяжело дыша. Тело обмякает, заставляя и темп, который он задавал правой рукой на чужом члене, немного ослабеть. Но и этого хватило — Йегер кончил следом, издавая гортанный рык прямо над ухом, заставляя собственный ствол вздрогнуть. Слегка отстраняя от себя Райнера, Эрен заглянул в чужие глаза, пока свой единственный выглядел помутневшим. — Это последняя война, Райнер. Война на смерть. И Браун понимал это. Как и понимал то, что этот поцелуй, подаренный ему сейчас, был последним. Уже не будет ничего, как прежде. Не будет никаких союзов. Воспоминания нужно проглотить, а потом выблевать, чтобы больше не тревожили. Тогда Райнер сделал свой выбор. И теперь Эрен пришел сюда за отмщением. Пусть он не зол на Брауна, но здесь остались люди, которым тот искренне желает смерти. И, одевшись, слыша шаги за дверью, Райнер понимал, что взгляд, направленный на себя — совсем, как тогда — был тоже последним.