is it a video?

четвёртое августа. Флоран несколько секунд колеблется, остановив палец над вкладкой найденного файла, но все же нажимает на неё. Загрузка занимает какое-то время, но в конце концов все же завершается, и на экране высвечивается надпись «проиграть», на которую он машинально нажимает. Взмах руки — знакомый силуэт пытается отгородиться от камеры, закрыть её ладонью, но безрезультатно, а собственный смех за кадром Флоран отмечает уже рефлекторно. «Прекрати!», — запись, сделанная на старый сенсорный, передаёт лишь зернистую неразборчивую картинку: Микеле с гитарой в руках, подсвеченный сотней набережных огней сзади, тогда казавшихся красивыми, а сейчас выедающих глаза неприятным медным светом — Флоран может увидеть эту же пристань, если чуть-чуть отодвинет занавески окна. Микеле, сначала упрямо отворачивающийся, — Фло подносит камеру прямо к его лицу, — а потом сдающийся и с вызовом произносящий: «Спою, только если с тобой.» Щелчок — запись прервалась. Флоран закрывает глаза, нажимает ещё раз. «Прекрати!», — и картинка сама всплывает в его голове, куда более чёткая и детальная, нежели на экране, в миг найденная им в переплетах собственной памяти. Он от чего-то помнил все, от цвета собственной рубашки до станции метро, где они вышли тогда по счастливой случайности и нашли эту самую набережную, так нелепо подсвеченную среди всех тёмных улиц. Микеле шутливо жаловался на запах его одеколона, а тот плелся сзади, вообще не желающий исследовать никакие «невероятной красоты берега Сены». Но вот, в ускоренной версии пролетают ещё пара секунд перед его глазами — и они уже сидят на пирсе, и он сам как ни в чем ни бывало трясёт Микеле за плечи, забыв об усталости. «Спою. Только если с тобой.» Труппа отыграла свой крайний концерт вчерашним вечером. Крайний — может, промежуточный, может, просто один из череды — какой угодно, но не последний, только не это слово, которого они так старательно избегали. Закончился первый сезон, и их мюзикл девятый месяц гремел не меньше, чем в день премьеры, не позволяя расслабиться и забыть свои образы, выйти из этого постоянного трепета, который стал уже почти родным, незаменимым. Но перерыв, безусловно, был просто необходим, и их отпускали как минимум до осени, а то и дольше — как будет составлен дальнейший график, было ещё не понятно. Люди, ставшие настоящей семьей, они делали вид, что это нисколько не переменит их настроения, хотя в душе каждый был согласен — расставание давалось нелегко. Натянув улыбки и вспомнив о каких-то неотложных делах, они притворялись, что нет у них и не существует никакого скребущего чувства, тёмного и тянущего внутри, говорящего тебе: «Время уходит. » Бесполезно. Он все слизывал с обкусанных губ едкий запах вчерашних сигарет, которые они, пьяные и до чёртиков замерзшие выкурили на ступенях у подножия их большого театра. Прежде всего, конечно, с триумфом и песнями (сначала случайными, а потом переделанными на разный лад моцартовскими, которые не надоедали никогда и никому), и только потом — с тёплой грустью и воспоминаниями, которые скоро канут во времени, как что-то прошедшее и давно забытое. Их первое знакомство, их утверждение на роли, их первая репетиция, и та, что была генеральной, а за ней и первый, по-настоящему грандиозный концерт. Одежда у всех сырая и холодная, они жмутся друг к другу и напоминают голубей — мокрых, встречающих новый день на крыше, но от чего-то весёлых и беззаботных. Они каким-то образом разъезжались в один день — то ли специально взяв так билеты, то ли по очередной простой случайности. Кто-то летел к себе в родной город, кто-то уезжал недалеко, кто-то оставался здесь, в самом центре — так или иначе, прощаний было не избежать, а значит, не избежать и головной боли, и новых обещаний, которые даёшь сделать, как только приедешь, но так никогда и не выполнишь. Уже во всю обсуждался следующий сезон и их дальнейший тур по Европе, ещё год назад казавшийся всем заоблачной мечтой, но обсуждался с какой-то забывчивой лёгкостью — всему свое время. Флоран не грустит. Это не первый его коллектив, не первый завершенный сезон. Он останется в Париже — снимет квартиру, дождётся тёплых дней, которые обещали ближе к середине июня, или ещё к началу, или обещают уже целый месяц, но все же… Он дождётся и сделает, может быть, все, что обычно делают люди летом: купит байк, исследует все местные бары, найдёт несколько знакомств, чтобы коротать вечера, даже пару концертов даст, если слушатели найдутся. Выросшему недалеко отсюда, ему никогда не хватало времени действительно пожить здесь, в Париже, избегая уже опостылевших главных улиц и не торопясь вернуться к ночи домой. Запомнить запах старых улочек, с его ароматами маленьких булочных, которые встречаешь почти на каждом шагу и таких же маленьких цветочных лавок; выбросить карту метро и дать волю интуиции, почувствовать себя заблудившимся туристом, для которого все здесь ново и волнующе. Открыть глаза — ведь за работой забывается почти все, особенно за такой работой, когда музыка заменяет тебе жизнь. А может, дело было не в Париже — Флоран не был уверен, что любой другой город не увлек бы его так же. Думая о нем, он автоматически думал о Микеле, который уже неразрывно поселился в его памяти об этих местах. Микеле, рвавшемся во все стороны, когда они только приехали сюда и начали работать над оперой. Микеле, без конца говорившем о местах здесь, о прекрасной загородной природе, куда им обязательно нужно, хоть Флоран и усмехался, зная этот порядком надоевший ему загород вдоль и поперёк. В Микеле, вечно растрепанном по утрам, когда они, обнявшись, просыпались вместе в его номере, обнаруживая, как легко замёрзнуть в дорогих отелях в центре. В Микеле, которым он дышал и которым жил дни и ночи напролёт. Он вдруг вспомнил и то утро, когда они спешно бегали по этому самому номеру, бросая и смахивая все на пол в поиске какого-то кабеля для гитары Микеле. Как он сидел на смятом постельном белье, молча сверля глазами стену, боясь взглянуть на часы и увидеть, как непозволительно быстро прошли ещё пятнадцать минут и как мало, ничтожно мало им осталось. Как Локонте все огрызался, шаря руками в самых дальних уголках всевозможных ящиков и полок, проклиная погоду, персонал, местный аэропорт и все, все, все. У Флорана кружилась голова, пред глазами непроизвольно плыло; хотелось просто схватить Микеле за руки и остановить, хотя бы на секунду остановить это беганье, тяжёлыми шагами отдающееся в ушах. «Я здесь. Разве это не то, что ты ищешь? Разве ты не останешься, если я попрошу?» Остановить самому нельзя. Микеле вместе с Ноэми и ещё несколькими людьми из их состава, не так хорошо знакомыми Моту, летел в Нью-Йорк. Всего на месяц, а может, и на меньше — на горизонте брезжила возможность заключить контракт с какой-то крупной компанией, вроде как, рекламной, встретиться с толпой фанатов, уже давно просивших его туда приехать, дать пару интервью… Но по одному взгляду на мужчину можно было понять: это не ради работы. Определить по блеску в глазах, появившемуся ещё несколько месяцев назад. По тому, как у Микеле ни на секунду не сходит мечтательная улыбка с лица, даже когда тот нервничает и кусает губы, что-то постоянно обдумывая. «Я и Америка, представляешь? Я буду там. Я увижу её.» — тихо шепчет он, когда они лежат в темноте на полу в его номере, кое-как укутавшись в один плед от противного сквозняка, а с последнего этажа им открывается вид на кусочек звёздного горизонта. «Я буду петь там. Ты веришь?»  И Флоран улыбается ему в ответ, зная, что улыбка его сейчас не различима, кивает, переплетает их пальцы и выдыхает: «Мы будем». «Мы будем», — повторяет Микеле, почти не дыша. Он смотрит вверх, позволяя непроизвольной улыбке поползти по его губам, хотя Фло обещал себе уже тысячи тысяч раз: никаких эмоций. Америка. Они говорили о ней так много, деля мечты на двоих, по-ребячески заклиная себя на успех. Флоран почти никогда не говорил это ему, но почти каждая их, даже случайная мысль совпадала; а может, и не было в этом нужны — Микеле все и так прекрасно чувствовал, ловил его на полуслове и говорил все то, что не мог озвучить Фло. Они выступят ещё тысячи раз под аплодисменты тысяч рук, они поднимутся до самых вершин, они будут жить и сгорать до тла в последних аккордах этой феерии, они напишут свою историю, они… Они уже никогда не споют вместе. «Ты веришь мне? Веришь?» — звучит отголоском в его ушах. Флоран ведь не может ему не верить. Он знает, насколько много значит эта поездка для Микеле, он так же знает, как много значит она для него самого — значит до боли где-то под грудью и опустевшего времени, значит до холодных ночей и потускневшего мира, где он не сможет находить любимые глаза каждый раз, когда будет нуждаться в них. Поэтому Флоран только кивает, скрепя сердце, скрепя всего себя и заглушая этот противный ему эгоизм, и верит — слепо и отважно, не зная ещё, что вера его бесполезна. «Я вернусь, и мы будем самыми-самыми.» Он не остановил. Он не отменил билетов, не спрятал этот несчастный шнур ещё дальше, не нашёл ещё одной глупой причины, чтобы Микеле не успел на этот самолёт, хотя, может быть, и не смог бы найти. Совсем. Не смог ни в одном из вариантов, как могла бы повернуться вселенная, если бы все пошло иначе. Вариантов, которые жили у него в голове и которые он так и не смог уничтожить, предать огню, пометить, как несвершаемые, не-до-сти-жи-мы-е. И все равно бы он отпустил, поверив двум карим, вспыхивающим поминутно глазам, которым он отдал бы все, что бы ни потребовалось… И сейчас Флоран смотрит в эти глаза, пытается как можно лучше запомнить их, эту светлую радужку, эти редкие ресницы и разводы блеклой золотой туши под ними; поймать какой-то призрачный блеск в затуманенном взгляде, отыскать хоть крупицу вчерашнего безумия и триумфа, да что вчерашнего, постоянного, который, будто выпущенная на волю птица, бился внутри них обоих. Он знает каждую впадинку на этой далеко не гладкой коже, знает, как быстро сменяются эмоции одна за другой и как многое можно разглядеть в темноте этих карих зрачков, и все равно как в первый раз не может оторвать глаз от этого лица. — Ты опять преувеличиваешь… Я ведь всего на месяц. — и так хочется верить прищуренным в улыбке глазам напротив, и так сильно пытается Флоран не растягивать мысленно этот «всего лишь месяц» на череду бесконечно длинных дней впереди, и поэтому тоже улыбается, вымученно, но так сильно любя и этот самоуверенный тон, и взгляд, всегда уверенный и непоколебимый. — Заметить не успеешь, как вернусь. Микеле пытается проговорить все это как можно более быстро, свести на нет эти дрожащие нотки в их голосах, ясно кричащие — «мне не будет легко». Уже сто раз произнесенные фразы были ничем большим, как формальностью, прикрытием, за которым пряталось что-то такое же знакомое, но о чем не было принято говорить вслух. Флоран снова серьёзно заглядывает ему в глаза, не разжимая пальцев на чужом плече. — Ты не торопись. — говорит тихо, но видно, как сложно мужчине даётся каждое слово. — Жизнь — она ведь не только здесь, да? Тебе там должно понравиться… А если и нет, то все равно. Если захочешь, я и сам могу… — Да, — спешит выдохнуть Микеле, от чего-то чувствуя, как в горле неприятно сжало. — Ты приезжай. Я как только устроюсь, адрес точный дам. Младший мужчина кивает, будто немного расслабляясь и машинально поправляя лямку рюкзака на плече уже бог знает в какой раз. Их прощание не было неловким, таким, как это обычно бывает у не слишком близких родственников, обязанных проводить кого-то в дальний путь; оно просто было. И было таким, каким они оба его ненавидели. И когда молчание между двумя безумно тянущимися друг другу телами стало невыносимым, когда мысли, что ещё можно было сказать, иссякли, когда секунды момента, когда ещё было позволительно молчать, истекли, Микеле поцеловал его. Без напора или особого усердия — просто поцеловал, прикоснувшись пальцами к колючей щеке в последний раз, в последний раз задержавшись в этом поцелуе. Флоран даже не успел ответить или хоть как-то среагировать — лишь прикрыл глаза, навеки запечатывая на языке вкус чужих тонких и сухих губ. «Мне не будет легко без тебя». «Мне не будет легко». «Мне не будет тебя». Когда они наконец-то отпускают друг друга, кое-где шепчутся люди, некоторые успевают даже щёлкнуть фотоаппаратом, но в общем и целом все остаётся как прежде — даже земля не уходит из-под их ног. Микеле в последний раз улыбается ему, шепчет «до встречи» и идёт к девушке, машущей ему возле одной из таможенных стоек. Секунда — и знакомый силуэт растворяется в толпе, будто бы никогда и не существовав. Эта встреча была их последней. Флоран проматывал этот момент в своей голове уже бесчисленное количество раз, силясь вспомнить это ощущение влажных губ на своих собственных, рук, которые сжимали его плечи со всей силы, вспомнить хотя бы запах, его запах… Все улетает. Он был уверен, что не помнит уже многого, что скоро забудет и это, и ему останется только образ в его голове, неполный и изменившийся. Микеле погиб восемь лет назад. Авария, несчастный случай на какой-то трассе, название которой ещё брезжило в его памяти, но уже расплывчатое и блеклое, как и тот день, четвёртое августа, когда ужасающе ровный голос Ноэми в трубке сказал ему об этом. Ровно восемь лет, которые сейчас ощущались как один месяц — такое ничтожно малое время, чтобы что-то изменить. Чтобы стереть номер, удалить фотографии, чтобы уничтожить хоть что-то, что не будет напоминать о нем, о нем, о нем каждую минуту его жизни. Чтобы забыть это негромкое «до встречи» и блеск глаз, который он потом искал в каждом прохожем, в незнакомых глазах, которые могли бы заменить ему те. Остановить, схватить за обе руки, не пустить никуда — потому что никуда и не нужно, они уже там, где им хорошо обоим; посмотреть в распахнутые в светлом восхищении зрачки, прикоснуться к шелковым волосам и коже. Поцеловать, и плевать на публику вокруг, плевать на то, что тогда они сделали это совершенно случайно, робко и неуверенно, и что Флоран уже никогда не узнает, любил ли Микеле его так сильно, как любил Мике он, и что вся его дальнейшая жизнь промелькнет в этом тихом, но таком ясном и недвусмысленном, «До встречи». — как напоследок мелькнувшая в небе и уже безвозвратно погасшая звезда; как мелким почерком выведенные строки в нижнем уголке письма; как последняя нота, которую дрожащий голос держит до конца, как последний миг песни, которой не суждено завершиться, их песни… которая отзвучала за них. Флоран шепчет эти слова одно за другим, повторяет и повторяет ещё раз, пока они не сливаются в одно бессвязное что-то, что он пытается сказать самому себе уже восемь чёртовых лет. Ты никогда не встретишь его, ты никогда не узнаешь, где он, он не вернётся, он не вернётся, он не… Когда-нибудь. Когда будет забыт этот вечер, этот август, этот город и все, что было до него, когда все это наконец станет настолько далёким, отпущенным, что он сможет назвать это воспоминанием. Когда-нибудь, когда он найдёт ту самую ниточку среди сотен остальных, дернет за неё, и что-то изменится, или он изменит это сам, уставший ждать чуда. Когда-нибудь — в следующей жизни, в другой вселенной, может быть, в очень близкой к этой, но где все будет иначе, где они встретятся вновь, если жизнь им позволит, если все же есть что-то там, за чертой. Если жизнь даст им немного больше времени, если позволит любить ему, и если Микеле — тот Микеле, навсегда застрявший в его памяти, — полюбит его в ответ. И это дурацкое «когда-нибудь» ему, слабому и неспособному, заменяет горькое железным привкусом во рту отдающее «никогда». Флоран закрывает лицо в беззвучных рыданиях, глотая солёные слезы. «Возвращайся, Микеле.»