Веревочный мост

Кэйя просыпается, и в реальность его возвращает будто толчком, заставляя вдохнуть глубоко и загнанно. Он тупо пялится в потолок пару мгновений, пытаясь выровнять дыхание, вопреки колотящемуся панически сердцу. А оно словно держит на себе валун размером со всю грудную клетку, каждый быстрый удар — через силу. Избавиться от почти физически ощущаемой тяжести путь один — сквозь ребра и ткани, ломая и выворачивая, но Кэйя пока еще в себе. Лишь трет с нажимом глаза, прогоняя отрывистые видения мерзкого липкого сна, грузно переворачивается на бок. Не будь он уже ошарашен — испуган по правде, в которой и себе не признается — очередным кошмаром, цепкий и пристальный взгляд Дилюка, с которым он встречается, заставил бы его, как минимум, вздрогнуть спросонья. Взъерошенный, но слишком напряженный, тяжело уставившийся на Кэйю не мигая, Дилюк не похож был на человека, что недавно бы проснулся. — Ты похож на сову, знаешь? — Кэйя ляпает первое, что пришло ему на ум, перекрывая назойливые сцены сна, и чуть улыбается собственному сравнению. — Что? — Смотришь не моргая, как охотник на жертву, а волосы торчат, как перья. Ну точно сова, — недоумение на лице Дилюка, осмысливающего сказанное, успешно надламывает всю напряженность, и Кэйя вычерпывает из него силы на привычный насмешливый тон, — следишь за мной в собственной же кровати, да ты параноик. Дилюк вздыхает раздраженно, скорее уже в силу привычки, чем по-настоящему, и немногословно припечатывает, будто это объясняет хоть что-то: — Ты пнул меня во сне. Ждет пояснений уже от Кэйи, уверенный в том, что тот несомненно заметит второе дно. Кэйя и замечает, но вся его нажитая проницательность бесполезна при растерянном навыке простого человеческого общения. Честного и открытого, искреннего, а не обычного заговаривания зубов для отвода глаз или добычи информации. Они отвыкли от этого оба, и приходится учиться заново со скрипом, нередко набивая друг другу на и так израненных душах болезненные шишки и синяки. А у Кэйи раны застарелые, и от кошмаров гноятся — не хочется на них получить еще и кровоподтек. Гной пора бы вычистить, но Кэйя выбирает не ворошить. — Приношу свои глубочайшие извинения, — тон его и близко не раскаивающийся, соответствует цели отвлечь, — но, в таком случае, сделай уже что-нибудь со своим храпом. — С каким, Бездна тебя подери, храпом? Я не храплю. — Громким, Дилюк, громким. Дилюк приподнимается на подушке, вид принимая возмущенно нахохлившийся, и еще больше напоминает что-то птичье. Глаза горят раздражением, теперь уже не напускным, и слова отрицания очевидно вот-вот сорвутся, но он так и продолжает молчать. Спорить с Кэйей — дело сложное и бессмысленное, но еще Дилюк прекрасно осведомлен о том, что это его извечный способ перевода темы. Кэйя деланно расслабленно подпирает щеку рукой, чувствуя при этом, как напрягается до кончиков пальцев: маневр не удался, и это обычно не сулит ничего хорошего. — Прекрати придуриваться, — бросает Дилюк после паузы тяжело и с досадой, в которую переплавилось бурлившее минуту назад негодование. Гнет свою линию теперь прямо, ведь все-таки беспокоится, — слишком часто ты просыпаешься посреди ночи от кошмаров. — Как и ты, и не смей это отрицать. Не отрицает. Отводит взгляд сконфуженно, не зная, что на это ответить, ведь возразить ему действительно нечего. Личные границы Дилюка неясны, Кэйя понятия не имеет, как далеко ему в своем участии заходить позволено. И поэтому, отчасти, что ему снилось, Кэйя мог только предполагать, но из-за этих же предположений выспрашивать правду страшно. И давясь от бессилия, он делал вид, будто вовсе ничего не замечал, позволяя себе после таких ночей, разве что касаться чуть чаще в надежде, что чувство присутствия рядом хоть что-то значит. Кэйя был уверен, что собственные кошмары скрывает более чем успешно, но, видимо, давящее бессилие, как и многое другое, они тоже делили на двоих. От моста между ними не осталось даже обуглившихся обломков, а пропасть раскололась еще шире. Сейчас над ней — мост новый веревочный, трясущийся даже под слабым дуновением ветра. И невозможно сказать, выдержат ли вес некоторых тем тонкие канаты, или оборвутся до последней нити. Но если Дилюк, наконец, решился сделать шаг на ненадежные деревянные доски, то Кэйя сделает два: один для равновесия моста, второй — надеясь, что ему продолжат идти навстречу. В конце концов, любые укрепляющие работы невозможны без риска. Кэйя тянется к руке Дилюка, охватывает ее некрепко, привлекая внимание, и поглаживает большим пальцем по шершавой сухой коже, как будто успокаивая и себя, в первую очередь, и его. Непрошенное волнение подавить все равно выходит с трудом. — Давай так: я расскажу о своих кошмарах, а ты — твоих. Равноценный обмен или, как сказали бы в Ли Юэ, честная сделка. Тот десяток секунд, что проходит прежде, чем Дилюк наконец медленно и неуверенно кивает в ответ, кажется настоящей пыткой прямо по оголенным нервам. — Идет, но ты первый. С души Кэйи спадает один камень, освобождая пространство для горсти новых. Кошмары его черные, вязкие, обволакивают мертвецким холодом, с которым не сравнится даже лютый мороз. Вспоминать — все равно, что тереть наждачкой; пытаться рассказать — еще хуже. Но Кэйя не понаслышке знает, что лечения без боли не бывает. Он пытается начать, но нужные слова никак не приходят в голову, ускользают перед самым носом, нервируя еще больше. С каждой прошедшей секундой растет желание врезать себе по лицу, хотя Дилюк его не торопит и никак не комментирует затянувшееся молчание, прерываемое лишь вздохами Кэйи, раздраженного на самого себя. В конце концов, он с рычащим раздосадованным стоном заваливается головой на живот полулежащего Дилюка, лицом к потолку. — Позволишь полежать так? — Какой смысл спрашивать, если ты уже делаешь это, — Дилюк фыркает, но вопреки колючему тону слегка меняет свое положение на подушках, чтобы им обоим было удобнее, и мягко проводит по чужим спутанным после сна волосам, открывая неприкрытый сейчас повязкой глаз, подернутый белесой дымкой. Непослушная челка все равно возвращается в прежнее положение. Кэйя тоже устраивается комфортнее, разваливаясь на кровати почти по диагонали, с видом довольного жизнью домашнего кота. Почти сразу после получает ощутимую тычку в бок от Дилюка, с ног которого он умудрился стянуть почти все одеяло в процессе, сопровожденную лаконичным: «Не наглей». Кэйя театрально уязвленно шипит, но одеяло все-таки поправляет должным справедливым образом. Он прикрывает глаза и делает глубокие вдох и выдох. Рука в волосах, тепло тела рядом и короткая перепалка отвлекают разум, помогают расслабиться достаточно, чтобы, наконец, свободно заговорить. Мужчина напротив монотонно твердит что-то о родине и долге, о том, как долго ждал этого дня, а Кэйя не может оторвать взгляда от его чудовищной когтистой лапы вместо человеческой руки. Его лицо, весь образ и эта пугающая конечность, нескрываемая от людского глаза, смутно знакомы, но вспомнить откуда не удается. Как и не вспоминается то, как он вообще его встретил. Кэйя с поганой ухмылкой посылает подальше в Бездну и его, и всю Каэнри’ах. Меньше всего он желает гибели и так многострадальному народу некогда своей земли, но этого недостаточно, чтобы довериться незнакомцу, могильным голосом заявляющему, что пришло время исполнить предначертанное. У того не дергается ни единый мускул лица и тела, но ощущение исходящей от него опасности усиливается стократно и не зря: движение мимолетное, почти незаметное. Кэйя не успел бы защититься, даже если уловил сразу. Чувствует только чужое присутствие в своей слепой зоне и ту самую уродливую лапищу на шее. А через секунду когти вонзаются ему под кожу, вспарывая. Боль вполне выносима, бывало и хуже, когда-то в детстве точно было. До животного ужаса и паники пугает его не боль, а отчетливое понимание того, что через когти в него проникает нечто. Оно живое, у него есть разум, и оно тянется им к самому нутру. Шепчет сбивчиво мерзким голоском: «поддайся, поддайся, поддайся». В мысли вгрызается и рвет их на лоскутки, криво соединяя заново на свой манер, вкрадчиво ставя заплатки. Шепот не прекращается ни на секунду. «Предатель был, предатель есть, им и будешь. Неважно сколько ты сделал хорошего, если сделал вообще, стоит узнать об этом всем, они забудут, сотрут, вычеркнут. Возненавидят. Как он.» Нечто сгрызает детские и подростковые воспоминания. Кэйя уже не может понять, был ли правда тогда кому-то дорог, или всего лишь хотел так думать. Память последних лет оно почти не трогает: непоколебимая ненависть в таких знакомых глазах не нуждается в том, чтобы ее доказывать, перекраивая. «Вернись туда, где твое место.» Кэйе больно и страшно, и у него нет никакого резона сопротивляться. Нечто право, и рассуждает здраво, хоть это и пугает больше всего. В голосе нечто он теперь слышит свой собственный. Кэйя поддается. В горле пересыхает, и в повисшем молчании Кэйя снова чувствует, как навязчивые беспокойные мысли, навеянные сном, давят на виски. Шею фантомно покалывает. — Звучит… ужасно, — Дилюк говорит глухо, явно не зная, как ему реагировать, хоть сам этот разговор и затеял. — Ужасно? Серьезно? — Кэйе от его реакции смешно, но он Дилюка ни в чем не винит. Сам бы не знал, что сказать, расскажи ему кто подобное. Но не поддеть беззлобно, подавляя смешки, не может, так спокойнее. — Я тут раскрываю изощренность своего подсознания, а все что ты можешь сказать — «ужасно»? Как прозаично. Дилюк подначку мудро решает проигнорировать, даже не раздражается в ответ в этот раз. Похоже, начинает уже привыкать к его своеобразным защитным механизмам. Даже коротко чуть усмехается сам и руку с головы мягко перемещает на границу шеи и плеч. Щекотно, но для Кэйи эти прикосновения сейчас сродни архонтову благословению. — Это конец сна, или было что-то дальше? — Было, но эта сцена запомнилась ярче всего. Все остальное слишком смутное, — Кэйя хмурится, колеблясь. Он действительно не может воспроизвести многое, сон уж слишком напоминает сломанный калейдоскоп: разрозненные пятна, никак не складывающиеся в целую картину. Но кое-что он все же помнит: — Я был будто одержим этой тварью. И мы с тобой сражались в конце. Снова. Но у меня даже в таком состоянии рука в итоге на тебя не поднялась, представляешь? — он смеется нервно, неуверенный, что это вообще стоило озвучивать, но уже не в состоянии замолчать. — Последнее, что помню: твой меч в моем теле, и как ты уходишь прочь. Речь его наигранно беспечна, но сердце снова бьется, как бешеное. Это всего лишь пересказ сна, но Кэйю едва не колотит от мысли о том, что он сболтнул лишнего и открыл слишком много. Он словно ждет, что пресловутый меч вот-вот вонзится меж ребер теперь наяву, пусть это и лишено какой-либо логики и оснований. А Дилюк явно даже не думает, прежде чем твердо, как само собой разумеющееся, заявить: — Я бы этого не сделал. Даже когда считал, что ненавижу, не смог бы. Сейчас тем более, — он снова откидывает челку со лба Кэйи и обрамляет его лицо так ласково, как только может своей грубой и мозолистой от меча ладонью. — Я уже говорил, но повторю еще столько, сколько потребуется: я не держу на тебя зла.   — Я знаю. Но, видимо, слишком сильно страшусь обратного, — признание своих страхов и перед самим собой, и перед Дилюком срывается с губ неожиданно легко, будто это не он только что и так нараспашку раскрыл душу. Сформировавшись в цельную мысль, страх этот теперь кажется таким очевидным, как ясный день, что это бьет обухом. А еще кажется глупым донельзя, ведь от уверенных слов не уходит нисколько, лишь притупляется, и не исчезнет ни завтра, ни через неделю, сколько бы логичных доводов Кэйя ему не скормил. Самое время отшутиться, пока эту глупость не распознали, но в голове беспомощно пусто. Когда его лба легко и почти невесомо касаются губы Дилюка, согнувшегося для этого в три погибели, Кэйя едва не перестает дышать. Осознает: тот не только распознал, но и принял, признал проблемой, с которой Кэйе не придется иметь дело одному. — И часто тебе снится подобное? — спрашивает Дилюк на грани слышимости, отстранившись, и за такое тонкое понимание момента, когда стоит сменить направление разговора, Кэйя готов его расцеловать до смерти. У него от чувств в груди щемит до одури, больше уже не выдержит. — Настолько яркое? К счастью, нет, — Кэйя елозит и изворачивается так, чтобы заключить Дилюка, как дотягивается, в какое-то подобие объятий, и остаток фразы не совсем разборчиво бурчит ему в ночную сорочку. — Я бы уже рассудка лишился, снись мне такое каждую ночь. И, поверь, Мондштадт бы эту потерю не пережил. — Сам признаешь, значит, что орден ни черта не тянет? — Да чтоб тебя, подловил. Кэйя смеется, чувствуя, как понемногу расслабляются тело и разум, теперь свободный и от оков самого кошмара, и, хотя бы временно, от осмысления выводов, к которым он вынудил его прийти. Как Дилюк посмеивается тоже, он не слышит, но, практически лежа на нем, отчетливо чувствует по характерному подрагиванию тела. Дышится теперь легче, и хотя Кэйя не имеет понятия о том, когда Дилюк успел столь успешно перенять его талант к разряжению гнетущей атмосферы, он невыразимо ему за это сейчас благодарен. Как и в целом за все его неловкие попытки заботы и участия. И Кэйя отлично помнит, что намерен был отплатить тем же. — Твоя очередь, к слову. Кэйя приподнимается, не отстраняясь, чтобы сложить на Дилюке руки и устроить на них голову — так он может видеть его лицо, насколько лунный свет это позволяет. Вздох, который тот издает, и весь его вид с потрохами выдают напрасные надежды на то, что до «его очереди» не дойдет. Кэйя готов прождать сколько угодно, прежде чем он собрался бы с духом и поведал о том, что грызет его по ночам, но вся готовность эта врезается в пожатие Дилюком плеч и лаконичную ровную фразу, как груженая повозка в стену. — Я их не помню. И, замечая, как глаза Кэйи, начавшего подозревать, что его обвели вокруг пальца, словно ребенка, опасно сужаются, Дилюк поспешно добавляет, вовремя сообразив, к каким мыслям его ответ мог натолкнуть: — И прежде чем ты обвинишь меня в жульничестве — нет, я не согласился только для того, чтобы вытянуть из тебя откровения. И мысли такой не было. Подобное бы скорее провернул ты, если счел нужным. — Какого же ты обо мне скверного мнения, о Боги. Не без оснований, конечно, но… — возмущается Кэйя заметно наигранно, но факт того, что Дилюк допускает, будто он позволил бы себе проделать с ним подобное, почему-то неприятно колет куда-то под ребра. Это не плохо, решает Кэйя, просто значит, что им все еще над многим нужно работать, чтобы перестать непроизвольно набивать друг другу синяки и отпустить былое окончательно. Он осознавал это с самого начала. Искренность все еще непривычна, но он понимает ее необходимость для того, чтобы все их усилия не канули в Бездну. — С кем-то другим, может, и провернул. С тобой — нет. Не после… всего. Это слабо выражает то, насколько он на самом деле боится предать отвоеванное заново хрупкое доверие, но лучше, чем промолчать. Кэйя все равно надеется, что его слова крепко укоренятся в чужом разуме, вытеснят сорняки сомнений. — Я… — неожиданное признание застает врасплох, и Дилюк, растерянно запнувшись, продолжает как-то невпопад. — Я ценю это. Кэйя и не ждет от него сейчас обдуманного ответа, ему вполне хватает несвойственного замешательства на лице и почти эфемерного тепла в голосе, означающих, что слова его приняты к сведению, но требуют осмысления более длительного, чем пара минут. К этой теме они еще вернутся в другой раз. — Так что там с твоими снами? Правда совсем не помнишь? — Когда просыпаюсь, остаются только ощущения или чувства, а происходящее быстро ускользает из памяти. Иногда за, может, минут пять, иногда чуть дольше. Не всегда, конечно, но детали все равно забываются. — В таком случае, расскажи без них. Вздох у Дилюка выходит усталый, даже смиренный. Кэйя ни в коем случае не хотел бы на него давить и только надеется, что не умудрился уже пересечь какую-то незримую грань. Почти успевает пообещать себе свернуть тему, если тот выкажет еще хоть один признак нежелания что-либо рассказывать. — Чаще всего сны как-то связаны с орденом Бездны или другими тварями, город погрязает в хаосе и разрушениях. Я не помню событий или мелькающих лиц, но суть всегда одна: я ничего не могу изменить, всегда бесполезен и беспомощен. Всегда не хватает силы. Времени. Его обыденная спокойная манера речи совершенно не вяжется со сказанным, вызывая у Кэйи скребущее ощущение противоречия, но думать об этом даже не приходится. — Я к ним привык. Эти сны, в некотором смысле, мотивируют, — добавляет Дилюк тем же тоном. — Я бы не назвал это здоровым источником мотивации, но ты проигнорируешь, не так ли? — Не тебе что-то говорить о здоровом или нездоровом, так что да. Способы решения моральных проблем действительно оставляют желать лучшего у обоих: один пытается контролировать все и вся в городе, считая себя ответственным, второй пьет. Кэйя соглашается только мысленно, глаза закатывая напоказ. Он мог бы сказать, что Дилюку вовсе не обязательно полагаться лишь на свою силу, но для того — это все равно, что пустой звук. Некоторые шрамы остаются навсегда, что с ними не делай, и этот как раз один из них. Остается только по-прежнему присматривать со стороны из тени, незаметно, он надеялся, вмешиваясь при необходимости. — Был еще один сон, запомнился даже немного, и не то чтобы кошмар, но… — Дилюк заметно колеблется, и сквозящая в словах неуверенность заставляет насторожиться. Опытным путем уже выяснено: его сомнения предвещают вопросы и темы неудобные крайне, опасные иногда, — ты собирался покинуть Мондштадт, сказал, что тебя ждут дома, и откладывать свое возвращение ты больше не можешь, как бы ни хотелось. Я пытался тебя остановить, обнажив меч, одноручный почему-то и похожий на саблю, хотя я никогда такими не сражался. Но ты выбил его из моих рук, и я не смог. Сказанное оседает тяжело, и словно придавливает к земле. Предчувствие не обмануло, и чужой сон почти неудивительно резонирует с его собственными, переворачивает снова с ног на голову. Кэйя сам думает регулярно, одновременно и много, и недостаточно, о том, когда наследие наконец настигнет, безуспешно пока пытаясь найти выход, при котором бы его не заклеймила предателем ни одна из сторон. Безуспешно, но не безнадежно, и ему хочется верить, что озарение или счастливый случай, в конце концов, на него снизойдут. Но обсуждать это сейчас определенно не готов. — Звучит реалистично. Относительно, — выдавливает Кэйя из себя, нервно вздрагивая, когда чувствует, как затянулась пауза, — но домом Каэнри’ах я не назову, мне и десяти не было, когда я оказался здесь. Я и помню-то ее едва, — и в этом он, несмотря на разрывающие противоречия, честен. — Я знаю, но и суть, я думаю, была совсем не в ней, — Дилюк отзывается тихо, задумчиво. Хмурится вдруг, поводя плечами, и бросает как-то резко и неловко, — может, смысла и вовсе нет. Всего лишь сон, в конце концов. Очередные мысли и выводы, с которыми его стоит оставить наедине на время, понимает Кэйя. На вопрос есть ли что-то еще, чем он хотел бы поделиться, Дилюк молча качает головой спустя несколько секунд раздумий, и Кэйя легко принимает эту своеобразную точку в разговоре, не протестуя. Тишина обволакивающая их в этот раз мягкая и почти интимно уютная, сдобренная щемяще приятным чувством душевного единения. Оно теплом растекается до самых кончиков пальцев, останавливается ровной гладью, знаменуя штиль после бури, но так и грозится выйти из берегов, а сдерживать и не хочется. Руки понемногу начинают затекать, а Дилюк — едва заметно ерзать, и Кэйя сползает обратно на подушки, пока что-нибудь ему, в конце концов, не отдавил. И без долгих раздумий прижимается сбоку, не требуя ответного объятия, но тем больше нежась в редком моменте, когда Дилюк, с несерьезным фырканьем, разворачивается и все-таки обнимает. Крепко, но не до стальной хватки — прямо так, как и надо. Когда старые-старые часы с первого этажа — отчетливо слышимые в ночной тиши на весь дом, удивительно как никогда никого не будят — гулко отбивают ровно три раза, Дилюк шепчет: — У нас еще пара часов до рассвета — щекочуще ведет носом по виску и целует невесомо, — поспи. — Не думаю, что усну, но так и быть, обещаю не шуметь до зари. Пусть на одной кровати, но они никогда не спят обнявшись — то слишком жарко, то конечности и шея затекают так, что едва двинешь ими на утро, что при деятельности обоих чревато последствиями. Но стоит Кэйе нехотя отстраниться, его настойчиво притягивают обратно, словно от этого зависит жизнь, не меньше. — Не верю, черта с два дашь мне уснуть, — Дилюк устало ворчит куда-то ему в макушку, поясняюще добавляя: — Так надежнее. — Ты тиран, в курсе? — А ты орешь как павлин. Спи. Вопрос, когда это он так орал, и откуда Дилюку вообще известно, как кричат павлины, напрашивается сам собой настырно, но его удается подавить, пока это не превратилось в совсем уж ребяческий обмен колкостями. Возможно, думает Кэйя, ему запоздало ответили подначкой за сравнение с совой, и смех это вызывает неприкрытый, за что он получает еще и несильный щипок под ребрами, пока не затихает. Вопреки своим же словам спустя время Кэйя засыпает первым.