любовь моя всегда выходила мне боком

- И не так, чтобы я выбирал всегда одинаковых, похожих, - вздыхает тридцатитрёхлетний Арсений, в котором сердце живое-живое, а ещё – два с лишним литра кислого-кислого сухого красного и уже третий бокал белого, не менее кислого, до тошноты. – Не так, чтобы я хоть кого-то выбирал, хоть раз. Ну не бывает же так, что смотришь на человека, берёшь у него интервью, и по его итогу решаешь «по большинству параметров подходит, стервец, так и быть, воспылаю нежным чувством.» - Какой же ты пиздоболище, Арс… - нетрезво мямлит Серёга, при всей своей внешней токсичности, умеющий выслушивать Арсения так, что он непременно находит в себе силы распрямить спину и расправить крылья. Хоть и сквозь сжатые зубы, конечно. - Ну не бывает так, понимаешь? Никогда тебе не дают права выбора, лишают голоса, как морская колдунья – глупую русалку, не дают ни подготовиться, ни, хотя бы, сгруппироваться. Просто вот так – делаешь вдох свободным человеком, а выдыхаешь уже судорожно, с присвистом, через мучительную паузу, и не углекислый газ, а сплошное своё сердце выдыхаешь. - Романтик ёбаный. - Но обычно, - словно и не замечая грубых слов, ничего, кроме собственного сердца не видя, Арсений отчаянно вскидывает руки, как перебитые крылья, и смотрит не из, а в, только в. – Но обычно же есть хоть какие-то подсказки, хоть намёки в полутонах! Если пережить несколько таких катастроф, то можно привыкнуть, приноровиться, уметь хотя бы за пару секунд до собраться с силами. Когда видишь рост, цвет глаз, волос, слышишь голос мягкий – что-то из своего личного списка «не влезай, убьёт». - С нежностью голоса, конечно, мягко говоря, провал. - По каждому, ровно по каждому пункту! – Взрывается Арсений, и губы сухие тянутся в улыбку, но глаза начинают блестеть, и эмоций его не разобрать, даже их вектора. – У меня, понимаешь, не было ни единого шанса… - На что? - Подготовиться. - Да какая разница – готов ты или нет? – Серёжа непривычно глубоко погружается в пьяное нытьё товарища, даже хмурит густые брови, так, словно без шуток сердится. – Что бы поменялось, нытик-паралитик? Подходит он под твои странненькие стандарты, или торчит из всех возможных рамок, потому что длинный сверх всякой меры – тебе одинаково пиздец, Арс, и не потому, что ты с чувствами решил завязать, и не потому, что опять вляпался в парня, хотя завязывал с чувствами для того, чтобы завязать с парнями. Пиздец просто потому, что это Шастун. Честно. Прямо. Больно. Больно, но правда. - Ты уже сделал то, что делать категорически нельзя, так что поздно пить Боржоми, будь criminal до конца, дружище. Или перестань, просто перестань, раз и навсегда. Арсений коротко жмурится, потому что слова, состоящие из бесплотных звуков, бьют по щекам, как мокрые, холодные ветви на сильном ветру, и от этих ударов вдох застревает в горле сгустком сухого льда. - Всё это невозможно, - говорит Арсений тихо, и голос его противно скрежещет зубцами вилки по тарелке. – Не могу я перестать, не выходит, это как самому себе горло вырвать пальцами. Но и предпринимать что-либо я не могу, просто не имею права. Не могу я его потерять совсем. Карьеру, перспективы, будущее, - всем этим бы рискнул, клянусь. Но отвернуть его от себя, разочаровать, опротиветь – не могу. Серёжа, обычно не склонный ни к риторике, ни к душеспасающей философии, сейчас напряжённо трёт лоб, успокаивая разбегающиеся во все стороны мысли, выискивая хоть одну, такую, что умудрится не ранить так же сильно, как ранят прочие. Арсений – человек взрослый, трезвый и очень, очень сильный – столько уже пережито, а ни души, ни совести, природой данных, не растерял. Да только у каждого своё слабое место есть, и иногда, когда вдруг слетает вся защита, вся броня – усталостью, вином, отчаяньем осознания, что всё тщетно, оголённым, изматывающим, бесконечным одиночеством – проявляются ссадины и синяки от любого, даже самого крохотного прикосновения. Пригодной для спасения души мысли так и не находится, находится только правда, и Серёжа, зачем-то, коротко и куце гладит Арсения по руке, когда говорит тихим спокойным голосом, словно тембр может притупить лезвие: - Всё это невозможно, Арс, тут ты прав. И что тебе остаётся, дружище? Только терпеть, пока вся эта ебанина не закончится, хотя бы не спадёт до терпимого уровня. И… - Никогда, - перебивает Арсений новым, непривычно сочным, живым голосом, и смотрит тоже так, словно вдруг стал живым: - никогда не употребляй таких слов к моим чувствам. Для тебя это ерунда, но для меня – важнее всего на свете. И пусть болит, не уснуть в маяте, и все мысли, с чего угодно начавшись, скатываются к нему, как у одержимого, как у бесноватого, как у безнадёжного безумца – я никогда, ни за что, ни на что не променяю возможность любить его. Смейся-смейся – мне всё равно, никогда ещё во мне не было ничего, настолько прекрасного, как моя любовь. - Полечить бы тебя, - говорит Серёга, и отводит взгляд, не выдерживает шквала эмоций внутри собеседника, друга, пострадальца. – Да не лечится эта хвороба. По-братски, тебе бы в кого попроще вляпаться, да и вляпаться бы попроще, поплоще, поспокойней. Но мы же не выбираем тут, дело ясное – не кипишуй, поумерь пыл, я тебе не враг. Я всё понимаю, просто жалко тебя, как любое подыхающее живое. Звучит это всё как нечто, чего желаешь никогда в жизни не услышать, но кто же тут будет считаться с желаниями фатальных неудачников? Правда – на то и правда, чтобы резать больно. Правда-то – правда, но жирным слоем пропитана несправедливостью, большой, уродливой, несгибаемой, кажется – неизлечимой: такие сады дивные цветут в душе, в хрупкой грудной клетке… и не проститься с ними, ни выжечь, ни показать. - Я, - говорит Арсений, и взгляд его делается мутным вовсе не от алкоголя, а от того лишь, что обращён он не вовне, а внутрь, в глубину ароматных невообразимых садов, - Никогда. Ни за что. И было бы легче, спалось бы, и – подумать только! –как в давно забытом «до» думалось бы о другом, о чём угодно – только не о нём, и руки бы слушались. Не приходилось бы краснеть, постоянно держать себя в руках, не позволять себе лишнего, носить надоевшую утомительную маску приятеля. Было бы легче, я знаю, я, вроде как, ещё помню, каково это – быть просто собой, своей собственной жизнью. Но я всё равно бы не отказался от своих чувств. Потому что, быть может, свою любовь к нему люблю так же сильно, как его самого. - Тебе б книжки писать, Ромео, - устало говорит Серёжа, наливая в опустевшие стаканы ещё. – Под женским псевдонимом. Разбогател бы. - Мне нравится его любить, - упорно улыбается Арсений, хотя, из-за всех произнесённых вслух слов, хочется голову сунуть в петлю. – Любовь делает всю жизнь, весь мир, всё происходящее – осмысленным. Каким-то важным, что ли. Важным, цветным, наполненным. - Не пизди уж, ничего тебе не имеет смысла, кроме него. - Всё так. Арсений делает глоток, лишний глоток, от которого к горлу подступает тошнота и приходится задержать дыхание, чтобы не развалиться на тысячу бессмысленных некрасивых частей. - Всё так, - повторяет он тише. – Но во всём вижу его, во всех, в каждом. От этого и появляется этот новый, хрустально чистый, изумительный смысл. - Даже обидно, что столько лирики и красоты ты решил видеть именно в нём. Ему, конечно, много ролей идёт, но роковой зазнобы – в последнюю очередь. - Ты просто не любил так сильно. - И благодарю за это бога. Потом Арсений спит – тревожно и пьяно, несколько тяжёлых, выматывающих часов, после которых будильник, крепкий кофе, холодная вода в лицо, а на лицо – уже почти привычная ненавистная маска весёлого, лёгкого, никому не понятного, никем не понятого инопланетянца. Серёга менее всех похож на хорошего друга, но он – хороший друг, который умеет слушать, просто слушать и принимать целиком, со всеми странными, исковерканными потрохами. Новый день начинается унылым похмельем, за ним следует другой, третий, десятый. Дни сминают друг друга, торопятся, забивают пустоты и пространства, оставляя, впрочем, всё ту же бесполезную пустоту. В некоторые из дней случается молчать часами, разглядывая дивные свои сады, в другие – происходит Антон, в котором детства больше, чем во всех детях вселенной, в котором звуки, интересы, сменяющие друг друга с головокружительной скоростью, настроения, события, каждое из которых имеет сокрушительную важность, но забывается тут же, вытесненное другими. Человек-стихия. Он – большой и милый – старается прожить как можно больше в сжатые сроки, набраться впечатлений, воспоминаний, историй, нужных только в моменте. Он – вечный ребёнок – живёт жадно и быстро, но вовсе не собирается умирать молодым. Он вообще не собирается умирать, потому что - какая уж детям смерть? Есть дела и поважней. Арсений смотрит на него – шумного, смешливого, ребячливого – и старательно проглатывает головокружение, сминает тоску, складывает её тугим конвертом и прячет поближе к груди, хрупким рёбрам, словно оловянным, в любой момент готовым расплавиться от нутряной, необузданной нежности. Нежности, обречённой навечно остаться неузнанной, неразделённой, ненужной. Мир устроен просто отвратительно. Если бы не редкие долгие разговоры с ворчащим и матерящемся Серёгой, можно было бы смело сводить счёты с жизнью и, наконец, передохнуть хоть немного. В один из одинаково трудных дней происходит много людей, много смеха и ничего не значащих разговоров, и в эпицентре всего этого утомительного хаоса – конечно же, Антон. Глупый, взбалмошный ребёнок, не стесняющийся в выражениях, размахивающий длиннющими руками-крыльями – иногда Арсению и правда кажется, что он замечает под растянутой манжетой робкое перо, - то и дело что-то роняющий, набивающий извечные синяки, говорящий обо всём сразу, не разбиваясь на темы. Арсений смотрит на него украдкой, прячет улыбку в меру скудеющих своих сил, неосознанным движением ласково гладит себя по груди кончиками непослушных пальцев – ласкает готовое взорваться сердце. Но всё же держит себя в руках – заученно шутит, отвечает на все обращённые к нему реплики, невидимым усилием заставляет себя отрывать влюблённый взгляд, хотя бы иногда. Если бы не Антон – во всём этом не было бы и толики смысла. В пустой квартире не зажигает свет – стаскивает куртку, но не находит сил разуться, просто сползает по стене в серой от темноты прихожей, и медленно поднимает руки к лицу, судорожно выдыхает. Так начинается очередное утомительное одиночество – преддверие бессонницы и звенящего роя спутанных мыслей. Мысли эти – мелкие и огромные – толкаются в голове, никак не одеваясь в слова, не складываясь ни во что конкретное, просто давят. Мечтать о чём-то несбыточном Арсений себе не позволяет, просто оставляет дивные сады в своей душе цвести так, как им вздумается, разрастаться до размеров вселенной. Глаза у Антона мягко-зелёные, с едва уловимым золотистым проблеском. Арсений прижимает холодные пальцы к напряжённым векам, воскрешает в памяти короткие моменты прошедшего вечера, и глупо улыбается. Воспоминания эти помогают пока держать оборону, не подпускать липкие волны душного одиночества к горлу, помогают не задыхаться. Одиночество никуда не девается, маячит за дверью, за ненадёжным окном, но не торопится: ещё несколько минут, и появится брешь в груди, в самом сердце, и вот тогда оно легко снова вступит в ежедневную игру, обнимет, затянет всё вокруг, лишит окружающее пространство последних крошек света. Мальчик, если ты не солнце, то почему я вижу твои лучи? Тишина, наполненная воспоминаниями, разрывается коротким переливом из трёх нот, оповещающим о новом входящем сообщении. Читать не хочется, потому что всё, что там может быть написано, либо бессмысленно, либо бессмысленно. Какой-то живучий идиот из глубины сознания робко шепчет «но вдруг это Антон?», и не расслышать его слов нельзя, хоть и очевидно одно – это не Антон. С чего бы? Но робкая надежда берёт верх над здравым смыслом, и Арсений лениво снимает блок, чтобы увидеть имя отправителя, увидеть, что это не Антон. Всегда казалось, что никакое имя, кроме заветного, не заставит сердце биться у горла, но сейчас происходит именно это. Потому что в графе «от кого:» три буквы складываются в имя, которого, при любом сценарии, быть не должно было бы. Маленькая гласная «и», согласная «р», гласная «а». Напряжённый голос девушки в голосовом выравнивается не сразу, полнится сомнениями, озвучивает лишние, напряжённые слова: «Привет, Арс. Быть может, я не права, что говорю тебе это. Скажи мне, если я ошиблась, но, пожалуйста, только если это правда. Ты же умеешь быть честным. Может, я не права, но мне кажется, что… что нам с тобой нужно поговорить». Голубой ползунок добирается до конца дорожки и замирает, тревожно мерцая. Арсений смотрит на слишком яркий, словно воинственный дисплей, и в голове его бьётся лишь одна мысль, мысль о том, что этот голос никогда не должен был звучать в этой квартире. Через несколько мгновений поднимается пульс, плещет жаром на щёки, сдавливает горло, руки становятся ватными, мысли трусливо путаются. Дурацкие вопросы заполняют голову лживым непониманием, о чём речь. Арсению даже кажется, что он видит напряжённый её взгляд, которым она сверлит дисплей своего телефона в ожидании ответа. И, наверное, ответ этот дать придётся. «О чём?», - пишет он буквами, и крепко зажмуривается. Ответ приходит слишком быстро для того, чтобы успеть перевести дух. «Об Антоне. Точнее – о тебе. Но и об Антоне тоже. Я же права?» Арсений не «умеет» быть честным, он, просто-напросто, не умеет врать. В этом, наверное, его беда, и сейчас это неумение может сыграть с ним максимально злую шутку, но раз уж не вышло переиначить себя за годы утомительной и сладкой одновременно влюблённости, то уж сейчас, за несколько мгновений, не получится тем более. «Да». Просто «да», и нечего больше добавлять, нечем оправдываться. Нет адвокатов, и суд уже, скорее всего, вынес неутешительный приговор. Она, собранная и напряжённая, приезжает через час, час, наполненный неспокойными шагами по квартире и уговорами самого себя не думать, не строить планов, не подбирать слов заранее. Смотрит тяжело, улыбается неискренне, притворно мягко. Впускать её в квартиру не хочется совсем, идут на лестничный балкон, служащий курилкой, хотя оба не курят. Арсений прихватывает с собой два пузатых бокала красного сухого, молча протягивает один. - Ты хороший парень, - начинает она, оперевшись локтями о перила, и начало это не нравится им обоим. – Я действительно так считаю. И ты… ты в него влюблён? Арсений храбро смотрит в ответ, глаза в глаза, но лицо её расплывается, никак не выходит сфокусироваться. Вдруг думается, что случись ему встретить её в толпе – не признал бы без Антона рядом. Одно дело – говорить о своих чувствах понимающему другу, и совсем другое – бессмысленному, ничего не значащему чужому, на которого даже злости своей тратить не хочется. - Не хочу тебе этого говорить. - Значит, да, - она кивает собственной правоте, и делает глубокий вдох. – Не знаю, хочешь ты этого, или нет, но он не замечает. Потому что дурачок, и потому что вы, мужчины – до смешного слепые. Никогда не увидите очевидного, пока вас носом не ткнёшь. Но я вижу. Я всё вижу, Арсений, и… - И что? Она пьёт вино, как водку – большими резкими глотками, шумно выдыхает после, долго молчит, подбирая слова. - Не говори ему, - наконец, произносит чужая, и опять смотрит, внимательно и цепко. – Ни за что не говори. Арсений молчит, потому что сказать сейчас может только смехотворные злые глупости: что-нибудь о том, что он сам будет решать, что у неё спрашивать не намерен. И так не собирался, ни за что бы не сказал, но в ответ на этот запрет ужасно хочется спорить. - Отвечу правдой на правду, - говорит чужая после нового глотка вина, и голос её начинает раздражать всё сильнее. – Если ты ему скажешь, он… заинтересуется. Потому что ребёнок, потому что любопытен, потому что ты значишь для него очень много. Арсений не сдерживается и фыркает, очень глупо, и выглядит, как кокетство. Впрочем, она, кажется, понимает правильно, даже улыбается осторожно. - Очень много, уж поверь мне, я его как облупленного знаю. Уж не знаю, кем там он тебя считает – другом ли, старшим товарищем, - но ты для него очень особенный человек. И, казалось бы, эти слова должны затопить радостью, новой бестолковой надеждой, согреть, но от них только лопается что-то в груди, появляются новые ранки, саднящие и сочные. Хочется спрятаться, уберечься от новых, зализать, замолчать, залечить, но остаётся только стоять, запахнув плотнее куртку, и слушать дальше. Наверное, если очень постараться, её можно понять. - И если ты ему скажешь, он, обязательно, непременно натворит глупостей. Почему глупостей? Потому что ты ему не нужен. Никогда не будешь нужен так, как тебе этого хочется, но сам он поймёт это не сразу, потом будет мучиться, маяться, искать выходы. Он с тобой не останется никогда. Поэтому, я очень тебя прошу, молчи. И своего счастья не обретёшь, и моё сломаешь. Арсений ставит бокал на торец балконной ограды и опять закрывает лицо руками, трёт лоб, собирает себя в кучу, хотя бы отдалённо напоминающую человека, который только что разлетелся на мелкие уродливые осколки. - Я и не собирался ему ничего говорить. Чужая улыбается шире, облегчённо выдохнув, допивает вино, отвратительно пошлым, топорным жестом мягко гладит по плечу. - Я не собираюсь болтать об этом разговоре, можешь не беспокоиться. - Какое благородство. Она то ли не замечает сарказм, то ли пропускает его мимо ушей. Но делает шаг вперёд, подходит ближе, и говорит тише, говорит голосом, вдруг наполнившимся нескрываемой, искристой угрозой: - И учти, Арс, это война. Если ты всё-таки решишь… Я сумею тебе жизнь испортить. Ты же понимаешь, что любая женщина, чтобы защитить своё, может быть очень, очень опасной? - «Арс», это для друзей. Ты – не мой друг, поэтому, пожалуйста, давай соблюдать приличия. И, если хочешь сохранить своё счастье, переставай относиться к нему, как к вещи. Думаю, он сам волен выбирать, как к чему относиться. А воевать я не настроен, так что твоей войне не суждено случиться. Она смотрит, поджав губы, но в глазах её Арсений видит тревогу, которая, почему-то, радует. Словно бы сейчас она не уверена, закончился ли этот разговор так, как она того хотела. - Тебе пора, уже поздно. И он уходит с балкона, не попрощавшись, мягко закрывает дверь в свою квартиру. Снова прижимается спиной к стене в онемевшей от тишины прихожей, сползает на пол, смотрит слепо – не вовне, а в себя, в свой покалеченный прекрасный сад. Слова о том, что Антону бы стало интересно кромсают чувствительное грудное нутро, и нутро это кровоточит и трепетно болит, тонко, навязчиво, удушающе болит. Антону стало бы интересно. Нет. Нет, говорить о своих неуместных чувствах нельзя, никак нельзя, но вовсе не из-за её угроз, и не во имя её спасения – плевать на неё так же, как плевать на сорвавшийся по осени древесный лист где-нибудь на задворках Лондона. Нельзя потому, что он, Арсений, никогда не будет Антону нужен. Правда всегда жестока, но иногда –уж слишком. До самого позднего утра Арсений кропотливо, усердно, трепетно восстанавливает цветущие сады своей души, излечивает следы чужого грубого вмешательства, отговаривает себя думать о словах защищающей своё счастье женщины, сам себя просит, ласково, как больного ребёнка, не надеяться, не ждать, не мечтать. Получается из рук вон плохо. Одиночество сочится из каждой щели, из-под дверей, из приоткрытого окна, снаружи и изнутри, постепенно замораживая, забивает собой глаза и уши, замедляет кровь. Вино в оставленном на балконе бокале за ночь замерзает, превращается в красный уродливый лёд. Что-то эта ночная откровенная встреча внутри изменила, незримо, но ощутимо. Весь мир, всё, из чего он состоит, становится более острым, контрастным, резким. Любое слово задевает за живое, усталость набирает пугающие обороты и остаётся на лице следами, которые всё сложнее скрыть. Нервное напряжение становится настолько очевидным, что это замечает даже Антон: вьётся беспокойным щенком, заглядывает в глаза, куце и трогательно заботится в меру сил и умений: то воды принесёт, то попросит остальных говорить потише, ругает за глупые шутки, как может не даёт в обиду. Любви внутри становится так много, что спать не получается вовсе, не спасают даже таблетки и алкоголь. - Арс, - говорит Антон как-то вечером после очередной технической вечеринки, - ты что-то совсем хреново выглядишь. На антоновом языке это значит что-то вроде «блять, как же я о тебе беспокоюсь, но совершенно не знаю, как тебе помочь». Арсений этот сложный для понимания язык знает в совершенстве, в отличие от всех остальных людей в мире, поэтому заставляет себя мягко и благодарно улыбнуться. - Я скоро буду в порядке, просто бессонница. - Может, стоит надраться сегодня? Перевод этой фразы примерно такой: «я понятия не имею, как тебя поддержать, но я могу побыть рядом и постараться тебя отвлечь». - Звучит неплохо, Тош. Перевод: «спасибо тебе большое, я очень ценю твою заботу и, конечно, её принимаю». С Антоном найти общий язык совсем не трудно, если только немножечко постараться в начале. Получив согласие на очередную безобразную попойку, Антон расплывается в широкой улыбке и энергично трёт колючую щёку, ободряюще кивая. В отличие от подавляющего большинства совершенно одинаковых по содержанию вечеринок с морем алкоголя и шума, в этот раз Антон от Арсения почти не отходит, и последний от этого плавится, превращаясь в ничего не соображающий сгусток магмы, никак не затвердевающей на воздухе. Антоновы нежности выходят из него наружу грубоватыми подколами и громкими шутками, потому что мир может меняться бесконечно, но, всегда и вечно, если бы он мог не орать, он бы не орал. Но он не может. Арсений смотрит на него, покорно опрокидывая в себя весь предложенный алкоголь, и защитные механизмы в голове начинают сбоить, пропуская ненужные и опасные мысли, вроде «а может я и правда значу для него достаточно много?». После, конечно, придётся об этом пожалеть, но сейчас тонуть в самообмане так сладко, так хорошо. К середине ночи компания расползается по разным углам клуба, и Антон уползает на перекур в гордом одиночестве. Арсений тут же идёт за ним, просто так, не имея ровным счётом никаких целей, кроме одной – просто побыть рядом ещё немножечко. Антон выпускает в ночное небо облако густого дыма, ловит на розовый язык одну из редких снежинок, и улыбается этому нехитрому достижению, смешно наморщив нос. И, чёрт его знает, почему, Арсений просто подходит, мягко кладёт не успевшие замёрзнуть ладони на колючие щёки и, не давая себе права размышлять, целует пропахшие табаком и ромом губы. Со всей громадой годами копимых чувств целует, пронзительно нежно, пронзительно ласково целует, чуть приподнявшись на носочки. Антон на поцелуй не отвечает. Не отвечает никак, замирает весь, настолько, что даже не отталкивает, не отстраняется. Арсений делает судорожный вдох и, отстранившись на какой-то сантиметр, тихо говорит: - Твоя реплика. Ты должен сказать что-то типа «отвали от меня нахер, ёбаный извращенец», или, хотя бы, познакомить свой кулак с моей челюстью. Слова грубые, а голос мягкий, добрый, ласкучий. Голова идёт кругом. Голова идёт кругом от собственной смелости, от этой неловкой паузы, от пропитанного спиртом выдоха прямо в губы. - Ты чего делаешь? – вместо всего предложенного спрашивает Антон, всё ещё не отмерев. - Целую тебя. - О… А… а ты понимаешь, кого целуешь? И, чёрт побери, кажется, это – идеальный момент. Самый подходящий момент, чтобы признаться, и второго такого, скорее всего, уже никогда не будет. - Да. Я целую человека, которого… очень сильно… - Стоп. – Очень мягко, без тени агрессии или хотя бы просто злости просит Антон, и шумно шмыгает носом. – Стоп, не надо. - Хорошо. Прости, ладно? Когда Арсений отходит на шаг, потом ещё на один и, наконец, открывает глаза, он видит Антона, задумчиво затягивающегося чуть помятой сигаретой. Радиомолчание затягивается на несколько дней. До ближайшего концерта ещё пара недель, и есть призрачный шанс успеть взять себя в руки, придумать, как отшутиться, чтобы сгладить назревающую между ними неловкость. Одиночество забивается в каждую пору кожи, проникает прямо в кровь. Час за часом, день за днём, губы ноют так, словно этот украденный поцелуй случился вот только что. Таблетки всё никак не помогают. Радиомолчание затягивается на несколько дней и взрывается коротким ночным сообщением, в котором всего три буквы и знак вопроса. Гласная «А», согласная «р», согласная «с». «Привет», - пишет Арсений, и сердце взмывает к носоглотке оглушительной пульсацией. «Можно задать тебе ебанись какой странный вопрос?» «Конечно, Тош», - выстукивают непослушные пальцы. «Я нихрена не помню», - пишет Антон почти сразу, и даже буквы этих слов выглядят жалобно. – «из того вечера, когда мы пили в последний раз». «Значит, вечер удался?» «Да блять. Я серьёзно не помню. Точнее – понять не могу, было ли это, или мне приглючилось. Пожалуйста, объясни, иначе я с ума сойду». Арсений сглатывает и даёт себе целую минуту на то, чтобы попытаться сделать вдох. Кажется, это начало конца. Кажется, уже ничего не будет, как прежде. «Что именно?» «Это звучит максимально странно, особенно, если ты скажешь «нет». Но ты же честно ответишь?» «Я всегда говорю правду, Тош». «Окей. И простишь меня, если я ловлю глюки?» «Безусловно». «Ты меня поцеловал?» И снова приходится взять паузу, выбраться из кровати, налить целый стакан ледяной воды, выпить почти всё, остатки плеснуть себе в лицо. Чуть ли не впервые Антон разговаривает на общем языке, а ещё, наверное, волнуется, так что нужно отвечать, и отвечать честно, без лишних слов. Последнее кажется особенно сложным. Не оправдываться, не мельтешить. Одно короткое «да» даётся большим трудом, чем все предшествующие годы, наполненные любовью и одиночеством. «Ого. Вот как. Ого. Понятно», - приходит тоже через паузу. – «А почему ты меня поцеловал?» «Ты попросил не говорить тебе этого». «Значит, мне не показалось». «Прости?» «Нет». От этого сообщения до следующего Арсений успевает оставить пару красных полос от ногтей на своём предплечье, просто для того, чтобы оставаться в сознании. «В смысле, не надо извиняться. Это же ты… ну, не по приколу?» «О, боже, нет! Конечно, нет, никаких приколов, клянусь!» «Хорошо», - пишет Антон, - «тогда… бля, я не могу так сразу. Мне нужно время, чтобы всё осознать. Подождёшь? Но я сразу скажу, если что, я не имею ничего против. В смысле – ты, это ты, ты всегда был неземным, так что я уже почти привык, что ты вечно отмачиваешь что-то неожиданное. Просто мне нужно время». «Если ты не ненавидишь меня, то я счастлив, Тош, правда. Не бери в голову, ладно?» И, кажется, появляется шанс оставить всё на, хоть и шатких, но прежних местах, остаться близким инопланетным дурачком, эдаким оригиналом, забавляющим и веселящим. Господь, кто бы знал, как это дорого! «Кстати», - пишет Антон и потом молчит долго-долго. – «Поцелуй мне понравился. Только не отвечай на это ничего, пожалуйста, вообще ничего». Арсений покорно не отвечает, просто снова и снова перечитывает этот короткий, но критично важный, наполненный сотней смыслов диалог, и впервые за долгое время искренне улыбается. - Если придётся, - тихо, но без тени сомнений говорит он серому от темноты потолку, - я буду воевать за тебя до последней капли крови. - Ирка как с цепи сорвалась, - весело и одновременно озадаченно говорит Антон, вместо приветствия, когда Арсений, едва наконец задремавший, открывает дверь на настойчивый звонок где-то перед рассветом этой же ночи. – Сама не своя. Так ругалась! Я даже не думал, что она слова такие знает. - Антон, - тихо говорит Арсений, удивлённо распахнув глаза. – Половина седьмого. Ты что тут делаешь? - Приехал поговорить. По этим сообщениям ничего не понятно. Может, ты меня впустишь? Арсений, болезненно проглотив нервный вдох, открывает дверь шире и впускает в квартиру единственного человека, которого в неё хотелось бы впустить. Антон стягивает кроссовки, вешает куртку на вешалку – та падает и ему приходится нагнуться, чтобы поднять и повесить ещё раз, уже успешно – и замирает, нелепо и трогательно улыбаясь. Сонный, помятый, тоже явно не спавший. - Кофе? - Давай. На маленькой кухне всё рассчитано на двоих, и, пожалуй, это единственное, в чём Арсений давал себе слабину – словно годами готовился к этой неожиданной встрече, к самому своему важному гостю. Антон берёт стул, разворачивает его и садится, сложив длиннющие руки-крылья на спинку, наблюдает, как Арсений, путаясь в движениях, пытается сделать кофе. - У тебя можно курить? - Тебе можно. - М, привилегии, - Антон улыбается, и улыбка эта слышна в его шершавом голосе. Чиркает зажигалка, кухня тут же заполняется горьким табачным запахом. – Я волнуюсь сейчас. Антон, наверное, самый искренний и простой человек во всём мире. Никогда ему не было трудно быть честным с своих чувствах и проявлениях – Арсений включает плиту под джезвой, и медленно оборачивается, собираясь только искренностью отвечать на искренность. - Я тоже. - Оно понятно… я бы на твоём месте вообще ебанулся бы от напряжения. - Я к этому близок. - Не знал, что ты гей, - в лоб говорит Антон, и хмурится, но не агрессивно, а сосредоточенно. – Даже не догадывался. Думал, ты просто такой манерный. Арсений осторожно разводит руками. - Ну, такое не афишируют. И да, я просто так «манерный», это не связано. Придираться к словам сейчас не лучшее время, да и какая разница, какие звуки произносить для обоим очевидно понятных смыслов? - Кто-нибудь из наших знает? - Серёга. Антон чуть сигарету из пальцев не роняет – так удивляется. - Что? Матвиенко? Быть не может! - Он отличный друг и очень понимающий человек, - мягко говорит Арсений, ловя себя на том, что не чувствует ног. – Не все по сути такие, какими кажутся. Антон кивает, явно не намереваясь развивать эту тему, и опять глубоко затягивается. Этот запах в квартире Арсений планирует беречь, как величайшее сокровище. - Почему… почему она ругалась? – произносить вслух имя девушки совсем не хочется. Антон вдруг краснеет и опускает взгляд, нервно крутит сигарету в пальцах. Арсений его не торопит, отворачивается даже, переливая густой крепкий кофе в большую кружку, заваривает ещё одну порцию. Осторожно подходит, протягивает кофе, чуть не задыхаясь от нежности, от волнения. - Она… ну… знаешь, у нас не всё гладко, уже довольно давно… И она всё время ищет какие-то дурацкие поводы докопаться… Вчера чего-то тебя вспомнила, мол, я нашёл, с кем общаться… А потом я понял, что она видела. Ну, тогда, на вечеринке. Как ты… меня… ну, того. Я-то был уверен, что мне приглючило спьяну. - Ох, господи… чёрт побери. – Арсений кое-как опирается спиной о дверцу холодильника и закрывает глаза. – Твою мать! - Не переживай так, я с ней крепко поругался и сказал, что сам буду решать, с кем и как мне общаться. Она вообще превращается в какую-то безумную мамашу со своим контролем. Бесит. - Я не хотел, чтобы вы из-за меня… - Это был просто повод. Не важно, Арс, забей. Правда, не важно, я не очень-то переживаю. Наверное, нам с ней стоит завязывать… Но я не жаловаться на свою девушку приехал. В который раз, невзирая на собственные возможности, приходится делать невозможное – брать себя в руки, собираться, и жить дальше. Арсений берёт первую попавшуюся тарелку, ставит её на стол, чтобы Антон мог затушить окурок, наливает себе кофе и, взяв второй стул, садится напротив в такой же позе – положив руки на спинку. - А для чего? - Чтобы разобраться. Если ты и правда не в шутку это сделал тогда, то дело серьёзное. Мы же не можем просто так всё оставить. - Можем, - Арсений кое-как заставляет голос звучать почти ровно, но сады внутри разрастаются с пугающей мощью, и кажется, что вот-вот дивные цветы вырвутся наружу, затопят крохотную кухню лепестками, лишив их обоих возможности выбраться. – Я уже третий год с этим живу, почти привык, так что… - Сколько?! - Третий год. – Невозможно не улыбнуться этому искреннему удивлению. – Но ты просил не говорить об этом, я помню. - Арс. - Что? - Третий год ты… меня…? - Очень сильно, - кивает Арсений, и даже не удивляется тому, как легко выходит говорить о своих чувствах тому, кому они принадлежат. В кухне, кажется, начинает пахнуть цветами. - Погоди, я охуел что-то сейчас. Ты серьёзно? - Ну, мы, кажется, не на сцене, чтобы шутить. Антон выглядит совершенно искренне шокированным – трёт щёку, хлюпает горячим кофе, чуть дрожащей рукой прикуривает новую сигарету. Арсений просто наблюдает за ним, отставив свою чашку и положив голову на руки. - Ладно, - вдруг решает Антон, сам себе кивнув. – Скажи. И не становится страшно. И не хочется говорить лишнего. Хочется, наконец, это сказать. И он говорит, тихо и очень уверенно: -Я тебя очень сильно люблю. Антон краснеет сильнее – трогательный ребёнок – и улыбка на его лице ширится и ширится. Он улыбается, когда прикусывает губу, улыбается, когда затягивается и выпускает дым. Улыбается, когда несмело смотрит в глаза. - А… Ну… Типа, короче, когда любят же, всё прощают? - Абсолютно так. - Тогда, ты меня простишь? - Конечно. - За любое? - За любое, Тош. - Ты в курсе, что больше никто меня так не называет? - Перестать? - Нет. Поцелуешь меня ещё раз? Когда я трезвый. Хочу всё понять. Воздух вышибает из лёгких. Но цветущие дивные сады в грудной клетке пахнут так сладко, дурманяще, что все мысли выметает из головы. В этот раз всё получается красиво: Арсений встаёт, делает два заветных шага, мягким движением поднимает голову Антона к себе, наклоняется и целует. Медленно. Нежно. Трепетно. Вместо ста тысяч неповторимых слов о своей любви. Антон не отвечает и в этот раз, но закрывает глаза и словно бы внимательно и чутко прислушивается к своим ощущениям. От этого внутри делается спокойно и тихо, а почти ставшее родным одиночество корчится и просачивается в щели наружу, вон, не оставляя ни единого следа, ни в воздухе, ни на коже, ни в груди. Кажется, это начало, но, быть может, не конца. Быть может, после этого поцелуя, пусть и невзаимного, больше не придётся быть одиноким и опустошённым. - Мне понравилось, - тихо говорит Антон, но только тогда, когда Арсений возвращается на своё место и снова принимается смотреть. - Очень странные ощущения, даже описать не могу, если честно. Но мне не было неприятно. - Это… чёрт, это лучшее, что я мог от тебя услышать. Правда. - Так уж «лучшее»? Антон улыбается с лёгкой примесью лукавства теперь, и Арсений твёрдо кивает, потому что искренен в своих утверждениях. - Я, кстати, впервые изменил своей девушке. - Мне стоит начать испытывать чувство вины? - Или гордости, - Антон пожимает плечами, - или просто забить на это. Так у него всё поразительно легко. И, что самое в нём удивительное – невольно заражает этой лёгкостью: забить, так забить, будут ещё бесконечно долгие минуты, часы и дни, чтобы поразмышлять об этом. - Мне нужно время, - говорит Антон, вдруг перестав улыбаться. – Мне нужно привыкнуть к тому, что ты теперь, вроде как, не ты. - Глупости, ничего не изменилось. - Изменилось, - Антон упорствует и шумно курит, а Арсений больше не спорит, даёт то самое время. – Послушай, а как мне теперь себя вести? - Как обычно. И не вздумай осторожничать, я с ума сойду. Ты – это ты, и, в конце концов, я полюбил тебя таким балбесом, каким ты был всегда. От очередного, хоть и сказанного вскользь, признания, Антон мелко, едва заметно вздрагивает, и опять смачно затягивается. Тушит окурок, отпивает уже постепенно остывающего кофе, и снова прикуривает. Молчание длится и длится, но не становится тягостным, мучительным, как могло бы быть в этой совершенно безумной ситуации. - Я спать хочу, - говорит Антон, затушив третью к ряду сигарету в тарелке. - Ложись, - почему-то говорит Арсений, вместо того, чтобы сказать «езжай», и сам себя пугается. С Антоном, конечно, легко, но иногда не поймёшь, в каком месте палка окажется перегнутой. - Хорошо. Ты только это… ну, мне время нужно. - Я на диване лягу. И я, кстати, ничего тебе не предлагал. Да и не жду ничего. Антон на это не отвечает, только стягивает худи, оставшись в цветастых трениках и футболке, звучно зевает и бесцеремонно заваливается в разобранную кровать, кутается в одеяло и закрывает глаза. Ужасно хочется на него посмотреть, но на один день, наверное, слишком много хорошего для одного Арсения, и он, скрепя сердце, просто стягивает с дивана плед и ложится. В квартире становится тихо-тихо и как-то неуловимо светло. - А почему, - тянет неугомонный ребёнок, забыв, что собирался спать, - ты мне ничего не предлагаешь? Арсений кое-как пробирается через чащу разросшихся до масштабов вселенной цветущих своих садов, и делает глубокий вдох. - Потому что тебе нужно время? - А потом предложишь? - Если ты захочешь. - А, окей, понял. И снова становится тихо. И ничего Арсений больше не боится – ни разъярённых женщин, ни ожиданий, ни пересуд – ничего на всём белом свете не боится, потому что сейчас, в нескольких метрах от него, в его постели, беззаботно спит тот, кого он всем сердцем бесконечно сильно оглушительно нежно ослепительно преданно любит. А такая любовь, если подумать, не бывает невзаимной. Просто некоторым, иногда, нужно время. Совсем немного времени. OWARI