Сердце в клетке

      Грязные лужи чавкают под ногами, Леви брезгливо обходит их, стараясь не поднять кучу брызг и не запачкать чистые белые брюки. Эрвин в своей задумчивости уже успел дойти до конца тренировочной площадки, и Ривай почти бегом следует за командиром. Эрвин бросает взгляд на невысокого подчинённого, все с тем же безразличным выражением лица вставшего рядом.       — Почему ты борешься, Леви? — Эрвин задаёт риторический вопрос, хотя знает что капрал не ответит. — Ну почему? Ты же знаешь, что мы не можем выиграть. Я борюсь, потому что хочу знать. А ты?       Аккерман молчит, глядя на грязь, замазавшую его обувь и запятнавшую белоснежные брюки. Эрвин снова поднимает взгляд, щурясь на слепящем солнце.       — Я… Пока я борюсь, я жив, — хриплый голос Аккермана заставляет Эрвина вздрогнуть и повернуть голову. — А пока я жив, я должен бороться. Пока последний титан не ляжет в землю, я не успокоюсь, командор.       Эрвин снова отворачивается, тяжело вздыхая. Он не знает, что такого произошло с Леви, из-за чего он стал таким, но помнит, как тот корчился на земле, сжимая челюсти до хруста и и выворачивая руки назад. И помнит слова, которые тогда заставили его принять решение.       «Заберите ее, заберите эту боль, почему так больно… Почему?» — и взгляд вымученных серых глаз. «Если это мое сердце, так вырви его, запри на сто замков, чтобы я дальше мог бороться, но забери эту чёртову боль!»       Аккерман тогда едва не сломал Смиту все пальцы на руке, пытаясь донести до него эту мысль. А потом, когда Эрвин уже и не ждал ни от куда помощи, Ханджи влетела в комнату, сметая все на своем пути. Сбивчивые указания, и Леви был аккуратно перемещен на деревянный стол в центре комнаты. Эрвин толком и не понял, что произошло, но как только Ханджи положила свою руку на лоб, а его руку на грудь Аккермана, через всех троих будто прошел электрический разряд. И с тех пор Леви был таким.       — Ханджи, может ты уже объяснишь, что произошло? — Эрвин устало протер глаза и опёрся рукой о стол. — И так чтобы я понял, пожалуйста.       — Ну смотри. У вас с Леви связь, верно? Ты сам несколько раз говорил, что он будто улавливает твои указания с простого движения пальцев, да и я не слепая. Насколько я знаю, Леви, не смотря на то, что он вообще изначально непрошибаемый, в конечном итоге столкнулся с эмоциональной проблемой. Весь его отряд, да и половина моего, полегло в этой битве с женской особью. И до этого него закономерно умирали друзья и подчинённые. Рано или поздно, это бы его догнало. Я конечно, могла бы и заметить это раньше, но по нему мало что поймёшь, это же наш капрал. И вот, после недавнего инцидента, он видимо окончательно погряз в этих чувствах. А ты, тот, с кем он связан, помог ему отпустить эти «мешающие», по его мнению, чувства. Вот только как сильно это его изменило я не знаю. Он должен быть в норме через пару месяцев.       — А если он не будет в норме? Если это навсегда, Ханджи, что тогда? — Эрвин снова начал ходить по комнате, оставляя следы на и без того грязных досках. Леви бы не одобрил.       — Ну, есть люди, которые спокойно живут и без эмоций и чувств. Ты же сам говорил, что чаще всего ненужные эмоции могут заставить человека поступить не по уставу. Радуйся, что он в состоянии бороться дальше, а не лежит, сломанный, в какой-нибудь больнице, запертый от внешнего мира. — Ханджи положила говору на сложенные руки.

***

      — Кадет, какого хрена ты не исполняешь приказы?! Я что-то не понятно объяснил? А? — Эрвин наблюдает из окна за тем, как Леви тренирует молодняк. Проблем с этими новобранцами не оберешься, но командора больше волнует состояние Аккермана, нежели какие-то зелёные юнцы. Вот выйдут разок за стену, потеряют полотряда из-за отсутствия суббординации, а ещё четверть сбежит в королевскую полицию, вот тогда останутся те, кто действительно готов бороться с титанами.       Аккерман же... С того разговора с Ханджи прошло почти два месяца, но в состоянии Леви не было сдвигов. Если сильно его вывести, он может наорать, но скорее не из-за того, что злится, а из-за того, что он не понимает кадетов.       Если раньше он мог, в случае нештатной ситуации, подойти и поговорить с кадетами, то теперь он все объяснял грубой силой, если его слова не были услышаны. Разумеется, в кадетском корпусе все это заметили, и по отряду пошел слушок, мол, капрал совсем переменился, может стоит его уже в отставку?       Эрвин старался не замечать этих слухов, перешептываний и смешков, но когда к нему уже начали подходить кадеты и жаловаться на безосновательные побои со стороны капрала, он решил поговорить с Леви лично.       — Ривай, в чем дело? Что вообще это было сегодня? Я сам, лично видел, как ты сломал кадету палец. Ты вообще знаешь зачем они здесь? — Эрвин старался говорить ровно, не меняя тона, но под конец фразы он непроизвольно повысил голос, глядя на вытянувшегося по струнке капрала. Леви глядел в пустоту, не видя перед собой ни стула, ни чашки своего любимого чая на столе. — Леви, твою мать, что происходит? — добавил он уже мягче, стараясь передать Леви, что он беспокоится о нем.       — Кадет о котором вы говорите неоднократно нарушал устав и не выполнял приказы. Лучше ходить со сломанным пальцем и выполнять приказы, чем сдохнуть в пасти титана из-за отсутствия дисциплины, командор. — Холодный голос, лишенные эмоций глаза. Эрвин абсолютно не знал этого чужого человека, стоящего перед ним. В нем не было ничего от того по-домашнему теплого и задиристого капрала, у которого на любое слово в свой адрес вылетало два в ответ, да таких, что обидчик сам потом неделю ходил, пряча глаза от насмешек.       — Я это понимаю, но и ты проведи черту тоже. Разве они обязаны носить идеально чистые и отглаженные рубашки? Мы же не королевская полиция, какое значение имеет идеальная чистота? — Эрвин отвернулся от пустого взгляда своего подчинённого, стараясь прогнать это необъяснимое чувство отчаянья.       — Чистая форма, сама по себе, не значит ничего. Но кадет, который забывает постирать свою форму, может и лезвия забыть, и привод не проверить, — пустой взгляд. Ноль эмоций.       Тяжело вздохнув, Эрвин решается на последний шаг. У него была надежда до этого момента, что у Леви хотя бы осталось его отвращение к грязи, и что он именно поэтому так гоняет кадетов с униформой, но Смит видел, что тому если честно наплевать на этих кадетов, пусть хоть голыми по плацу ходят.       — Леви, я считаю что лучшим решением для всех будет твое временное отстранение. — капрал дернулся, будто его ударило током, но с усилием подавил возражение, бьющееся в горле. — Ты сейчас... Явно не в лучшей форме, и по корпусу уже пошли слухи. Лучше прекратить это, пока они не дошли до высших чинов. Твое... Состояние ставит на всех под удар. Поэтому я отстраняю тебя на неопределенный срок. Уверен, во время следующей вылазки мы как-нибудь справимся без тебя. У нас же есть Эрен.       — Вам, конечно, виднее, командор. — Смит вздохнул. Он надеялся что хоть это даст нужный результат, но судя по всему Аккерману все равно. Эрвин устало откинул назад волосы и опёрся поясницей о подоконник, глядя в потолок. Безэмоциональный голос капрала заставил его снова вздрогнуть. — Но тут я считаю, что вы не правы. Я исправно функционирую и готов исполнять приказы, не задавая лишних вопросов. Если моя отставка – ваш приказ, то я готов ему подчиниться, но если проблема в моем поведении, то я исправлюсь. Без рукоприкладства? Нет проблем. Буду назначать отработки.       Эрвин задумчиво посмотрел на капрала, который теперь, казалось, более оживлённо смотрел на него в ответ. На секунду Эрвину показалось, что у того действительно на лице промелькнула какая-то эмоция, которую он не успел уловить.       — И все же, Леви... Тебе нужно отдохнуть. Я подпишу бумаги, и чтоб две недели духу твоего в разведкорпусе не было — Эрвин шутливо толкнул пошатнувшегося капрала в плечо. — Сходи к Ханджи, вместе сходите в какой-нибудь бар, напейтесь до беспамятства и, вымотавшись и скинув лишнюю агрессию, возвращайтесь ко мне, напившиеся и веселые.       Аккерман моргнул, переваривая информацию, затем едва заметная улыбка коснулась его губ. Эрвин про себя отметил, что Леви, даже если ему не смешно, заметил шутку и среагировал на нее, правда искренне или нет – неизвестно.

***

      — Твою мать, Аккерман, ну что ты как камень, а? Хотя нет, камни куда сговорчивее. Пей кому говорят, приказ командора, забыл? — после девятого шота виски Ханджи уже не могла нормально стоять, в то время как Аккерман до сих пор мрачно смотрел на свой второй шот и ничего не отвечал пьяной вдрызг коллеге.       — Ну Рива-ай... Хотя бы поворчи на меня, не будь скалой, я же знаю что не все твои чувства и эмоции изчезли. Всё-таки ваша связь недостаточно сильная для этого. — Ханджи пьяно рассмеялась, а Аккерман убийственно посмотрел на несносную подругу.       — Да, кричи громче, чтобы все слышали, очкастая. Давай, я же просто так пытался все это отбросить в сторону и оставить позади, чтобы больше не было сомнений и боли. Чтобы больше не думать за себя и выполнять приказы, — горько усмехнулся капрал и отвернулся, залпом выпивая свой шот.       Ханджи чуть более серьезно посмотрела на него, поправляя очки пальцем. Что-то невнятно пробормотав, она, шатаясь, поднялась на ноги, и, схватив Аккермана за край черной гражданской куртки, потащила его к дальнему углу барной стойки, куда даже бармен редко заглядывал. Глубоко вдохнув, Ханджи усилием воли подавила пьяные бредни, лезущие наружу.       — Я понимаю, что это не то, чего ты хотел, Леви, но знаешь, ошибки случаются. Ты хотел избавиться от мешающих чувств, и я попыталась найти выход. Я не виновата что в итоге вышло так, ты же знаешь. — Ханджи тяжело опустилась на стул, а Леви опёрся задницей о барную стойку. — Я правда не знала что будет так... Но ты же теперь можешь отложить все это в сторону, верно? И чувства к Эрвину тоже?       Леви вздохнул, бессильно опуская голову. Это притворство, этот фарс ему уже порядком надоел, но он провел для себя черту – работа на работе, отношения наедине с самим собой. Иначе когда нибудь вместо того чтобы сделать правильный выбор он поддастся чувствам и выберет Эрвина, вне зависимости от правильности выбора.       — Временами лучше, временами хуже, очкастая... — от былого безразличия не осталось ни следа. Бесконечная усталость и грусть в этом голосе такие, что Ханджи почти физически больно. — Будто мои чувства и эмоции заперли в клетку, у которой дверь не закрывается полностью, то и дело хлопая на ветру. Иногда сложнее держать себя в руках, иногда эмоций и чувств вообще нет, и тогда я задаюсь вопросом зачем все это, зачем я до сих пор живу? И я даже не знаю, что хуже. Эмоциональная боль или это чувство бессмысленности происходящего.       Леви уставился на пустой стаканчик в руке и хрустом сжал кулак, ломая хрупкое стекло. Кровь потекла из сжатого кулака вниз испещренной шрамами руке. Красная капля тихо ударилась об пол, в ушах появился непонятный гул. Леви моргнул, медленно поднимая взгляд на Ханджи, та только усмехнулась в ответ.       — Очкастая... Сколько говоришь надо выпить, чтобы забыть все заботы?