The long dark

Пятьсот лет – долгий срок. Многое могло произойти за эти годы. Глядя на своего сына, принявшего волчью форму и свернувшегося у его ног, Габриэль гадал, произошло ли что-то ужасное. С тех пор, как Алукард принимал свою человеческую форму, прошло уже несколько недель. Последний раз Габриэль видел его, когда дал свою кровь, чтобы помочь сыну восстановиться после одержимости Сатаной. Волк, лежащий у его ног, поднял голову и пытливо уставился на него. Габриэль пожал плечами и снова принялся гладить его, слегка почесывая его за ушами. – Просто воспоминания, – сказал он. Волк фыркнул, выскальзывая из-под его руки, и запрыгнул к нему на колени. Удивительно, как Алукарду удавалось быть столь выразительным в форме волка. В его человеческой форме Габриэль видел лишь одну яркую черту – стойкость. – Со мной все будет в порядке, – сказал Габриэль. Недоверчивое выражение, появившееся на морде волка, заставило что-то внутри него заболеть. Снаружи, наконец, солнце скрылось за городскими улицами. Уши волка дернулись, и он спрыгнул с колен отца. Он побежал к выходу, и что-то теплое внутри Габриэля заставило его окликнуть волка. – Будь осторожен, сынок, – сказал он. Волк остановился, дернул ухом в знак согласия и исчез за дверью. Габриэль вернулся на свой трон, подперев рукой подбородок. Почему он сказал это? Нечто теплое внутри – такое маленькое и хрупкое – заныло. Он откинулся на спинку трона, прикрыл глаза и задумался о том, как поступила бы Мэри.

***

Он слышал шепот мертвецов. Краем глаза видел призраков. В их взглядах было обвинение. Город вокруг него был полон запахов, добавляя все больше ощущений к тем, которые он уже испытывал. В этой форме его нюх был лучше, чем в обличье вампира, хотя точно он этого уже не помнил. Существование в форме вампира – это не то, к чему он хотел привыкать. Его постоянным спутником была жажда, разгорающаяся внутри. Однажды он почти унял ее, напав на деревню, но был остановлен Братством. Он оборвал эту мысль, не желая думать о том, что произошло потом. Хотя на его вампирском теле все еще были шрамы. Он потряс головой, уши стукнули о череп с глухим стуком. Его ночные прогулки удерживали эти воспоминания подальше. Это был день, когда ему пришлось поволноваться.

***

Когда Алукард вернулся, уже рассвело. Глаза Габриэля распахнулись. Он почувствовал запах крови. К счастью, не его сына. Он никогда не забудет запах крови сына; он все еще чувствовал его по ночам – густой и приторный. Вошел Алукард. Его белая шерсть была испачкана кровью. Габриэль поднялся, исчезая в темном тумане. Он появился рядом с волком, осматривая его. – Ты ранен? Волк покачал головой и уткнулся носом в его ладонь, избегая когтей. Габриэль почесал ему голову, стряхивая с нее кусочки засохшей крови. – Тебе нужно искупаться. Внезапно волк дернулся. Отскочив, он забился в дальнем углу комнаты. Габриэль моргнул. Что так отпугнуло его сына? Теперь он защищался, прижав уши и поджав хвост. В Габриэле поднялась внезапная ярость. Кто так обидел его сына? Он медленно подошел к нему, держа руки по бокам. Его сын наблюдал, как он приближается, каждая линия его тела настороженно застыла Габриэль тихо вздохнул. Он опустился на колени перед волком. – Я хочу, чтобы ты поговорил со мной, – сказал он. – Я хочу помочь. Ответа не было. Он вновь вздохнул, задержавшись рядом с волком еще на несколько мгновений. Затем он поднялся и отвернулся. – Если понадоблюсь, я буду в библиотеке. Он на минуту остановился у двери. Если бы Мэри была здесь, она знала бы, что делать. Он прикрыл глаза, выдохнул и вышел.

***

В замке никогда не было тихо, и, проснувшись, он слышал приглушенные звуки города. Вечная тьма стала глубже, настоящая ночь наконец-то окутала замок. Он вышел из угла, убирая когтистой рукой волосы с лица. Стоп. У него должны быть лапы. У него должны быть лапы, шерсть и хвост. Он не собирался принимать эту форму! Он попытался обратиться, ухватиться за ощущения и инстинкты, что приходили к нему в волчьей форме. Ничего. У него кончилась энергия. Ему нужна была кровь, но сама мысль об этом вызывала тошноту. Он прислонился к стене, потягиваясь и разминая мышцы этого тела. Оно казалось слишком большим, слишком слабым, и он с тоской вспоминал силу своего волчьего обличья. В конце концов он оттолкнулся от стены и побрел по коридору. Он мог найти отца лишь в трех местах: в тронном зале, на зубчатой стене или, очень редко, в библиотеке. Он обнаружил отца на крепостной стене, тот вглядывался в темноту. Осматривая свои владения, он был неподвижен, как статуя. Отец обернулся, когда он подошел ближе, на лице его отразилось приятное удивление. Это облегчило его пребывание в человеческом облике, хотя под кожей все еще ощущался дискомфорт. – Алукард! В голосе звучала радость. Неужели отец в самом деле скучал по его вампирскому обличью? Ему казалось, что он больше нравится отцу в форме волка, не способном говорить. Когда они вздернули его на кресте, и кровавая тень Гресита нависла над ними, они не хотели, чтобы он говорил. – Отец, – ответил он. Слова застревали у него в горле. Яростное, но сдерживаемое подергивание рук отца было очевидным даже для притупленных человеческих чувств. Словно он хотел протянуть руку, но удерживал себя. Он вспомнил последний раз, когда они касались друг друга – простое рукопожатие и появившаяся вместе с ним тоска. Это же чувство одолело его вновь. Его разум содрогнулся. В последний раз, после этого приятного прикосновения, все кончилось не очень хорошо. Отец изучал его бледно-голубыми глазами, и сокрытые шрамы, что покрывали его тело, болели от этого пристального взгляда. Он немного расслабился. Сейчас гнев отца был подавлен. И все же беспокойство пробежало по его спине. Эта сторона отца была новой, непредсказуемой. Сможет ли он справиться с ней? Он оставался на месте, хотя его ноги подрагивали от желания сбежать. Отец начал подходить, шаги его были медленными и осторожными. Печаль в его глазах не была новой эмоцией, однако никогда еще она не проявлялась при взгляде на него столь сильно. – Рад видеть тебя таким, – сказал отец. Он произнес это спокойно, но в голосе послышались какие-то нотки. Тоска? Отчаяние? Желание сбежать стало сильнее, но он сдержался. Такие моменты были редки, он не хотел испортить один из них. Отец протянул руку, и он, стараясь подавить дрожь, почувствовал, как ладонь осторожно коснулась его щеки. – Ты достаточно симпатичный для вампира, – сказал рыцарь, ухмыляясь и привязывая его к кресту. – Некоторые из наших хотели посадить тебя на кол, представляешь? Но это лучше. Он наклонился ближе, и в нос ударил густой и горьких запах эля. – О, как мы с тобой повеселимся, – сказал он, отходя дальше и обнажая свой меч. Он блестел в свете факелов. Вампир чувствовал исходящую от него святую силу, чувствовал, как его кожа начинает гореть. – Мы покажем ему, что делаем с такими, как ты, – сказал рыцарь, вонзая клинок в его плоть. Меч обжог его кожу, вверх поднимались струйки дыма. Он засмеялся, золотистые глаза потускнели от жажды. – Для него это не имеет никакого значения, – сказал он. – Это его не остановит.

***

Именно в такие ночи – тихие и спокойные – Габриэль по-настоящему скучал по Мэри. Сейчас, прикасаясь к дрожащему сыну, он скучал по ней еще больше. Что бы она сделала, если бы была здесь? – Алукард. Он вновь позвал сына по имени, теряя счет тому количеству раз, что он произносил его. Находясь так близко, он мог видеть едва заметные белые шрамы, покрывающие его грудь. Как всегда, его взгляд был прикован к темно-серому рубцу над сердцем. Привычное горе снова пронзило его. Это он оставил этот шрам, он пронзил сердце собственного сына. Но остальные шрамы оставил не он. Ярость взревела в нем, и он крепче вцепился в сына, прорывая когтями ткань его одежды. Он найдет тех, кто причинил боль его сыну, найдет их и разорвет на куски. А после он выпьет их кровь, оставив от них лишь оболочку. Из горла сына вырвался звук, и его ярость погасла. Не исчезла – она бы никогда не исчезла – но погасла на время. – Алукард? Сынок? Сын моргнул, глядя на него слегка растерянным взглядом. Дрожь в его теле утихала – хороший признак. Он открыл рот и захрипел, пытаясь подобрать слова. Габриэль ослабил хватку и помог сыну устоять на ногах. Хотя на улице все еще была ночь, они зашли внутрь. Сын наклонился к нему, положив подбородок на его макушку. Он попытался заговорить снова, но Габриэль заставил его замолчать. – Это может подождать. Тебе надо поесть. Может, он не знал своего сына так хорошо, как хотел бы, но он точно знал о его нежелании пить кровь. Сын заговорил снова. Он не мог разобрать слова, сказанные приглушенно над его головой, но ему показалось, что тот сказал «нет». Он вздохнул, жестом подозвал одно из существ в тени и мысленно передал ему свою волю. Существо кивнуло, поклонилось и исчезло, чтобы налить в бокалы кровь. Сын издал еще один звук, еще один протест. Его упрямство, огонь – это было похоже на Мэри. В нем снова появилась печаль, смешанная с благоговением. Мэри не возненавидела его даже после того, что он сделал с ней и с их сыном. Она смогла бы справиться с этой ситуацией, смогла бы помочь. Он желал, чтобы она была здесь.

***

Он отхлебнул кровь, держа кубок дрожащими руками. Он предпочел бы не пить ее вовсе, но отец пристально смотрел на него, пока он не сдался. Она стекала вниз по его горлу, и он чувствовал на языке вкус святой воды, которой они обливали его. Силы возвращались; теперь он сможет принять волчью форму. В замке всегда было темно, ветрено и холодно, но сейчас помещение казалось еще темнее. Он чуть вздрогнул, и отец с волнением посмотрел на него. – Тебе нездоровится? Он покачал головой и заставил себя сделать еще один глоток крови. Шрамы на его спине горели. Даже сейчас он чувствовал удары освещенных хлыстов на своей коже. Он быстро осушил бокал, не желая больше возвращаться к воспоминаниям. На вкус это напоминало пепел. Взгляд отца по-прежнему был устремлен на него, в нем чувствовалась тревога. Он поставил бокал на место. Тошнота скрутила его желудок, и он, прикрыв глаза, упал вперед на стол. Столовая всегда была большой, с высокими потолками. Он не мог расслабиться в этом месте. Он хотел обернуться обратно в волка, спрятаться в этом обличье. Но его отец казался таким счастливым, когда он появился в этой форме, как будто он скучал по разговору с ним. Он пробудет в ней еще немного. Отец наклонился вперед и, шурша одеждой, положил локти на стол. Его пальцы коснулись перчаток сына, и тот почувствовал странное желание снять их и вцепиться в руки отца, словно ребенок. – Поговори со мной, – сказал отец, в его голосе звучала мольба. – Пожалуйста. В душе снова поднялась тоска, пустая и резкая. Он осознал, что хочет поговорить и выпустить наружу боль. Однако он обнаружил, что его горло сжато, а во рту пересохло. Он причинит отцу лишь больше боли, если расскажет все, что произошло за эти годы, все, что сделало с ним Братство. Его отец уже достаточно страдал. Он продолжал молчать, наблюдая за изменением выражения лица отца. Снова была эта печаль, затененная какой-то эмоцией, которую он не мог понять. После долгой паузы отец отвел взгляд и убрал руки. – Как бы я хотел, чтобы твоя мать была здесь, – сказал он сам себе, но Алукард уловил эти слова так же ясно, как лунная ночь. Вновь появилась тоска, боль, и он наконец смог определить выражение в глазах отца – отчаяние. Своим молчанием он заставлял отца страдать. Как же лучше поступить? В памяти всплыло воспоминание о том, как он в последний раз скрывал что-то от отца. Шрам на груди болел так, словно сердце снова пронзили. Он все еще чувствовал, как на его лицо капали слезы его отца. В тот раз выбор был неверный, не так ли? Он вздохнул и снял перчатки, обнажив бледные, покрытые шрамами руки. Несколько мгновений он смотрел на них, потом наклонился вперед и взял отца за руки. Он взял их в свои и переплел их пальцы, помня о когтях. Отец позволил это сделать, ничего не сказав, и едва шевельнулся, лишь крепче сжав руки сына. – Ты спал на протяжении пяти сотен лет, – начал он. – Как бы мне ни хотелось остаться рядом с тобой, у меня были планы, которые нужно было осуществить. Я путешествовал, возвращаясь время от времени, чтобы убедиться, что ты в безопасности.

***

Он отошел от гроба и вздохнул. Криссаэгрим торчал из груди отца, на рукояти меча остались брызги крови. Во сне отец казался не таким сердитым. На лице сильнее проявилась усталость, но морщины, появившиеся за годы страданий, разгладились. Он выглядел на несколько лет моложе. – Добрых снов, отец, – прошептал он. Затем он отвернулся и вышел из комнаты. Дверь с тихим звуком захлопнулась за ним. Вновь он почувствовал тоску, острую и горячую. Он хотел остановиться, остаться здесь на долгие годы. Смертельная рана все еще пульсировала, теперь мысли Тревора были на поверхности, впервые со времен Саймона. Он не мог. Он должен был разнести весть о смерти отца. Ему нужно было добраться до служителей. Только тогда они начали бы действовать. Слухи о предполагаемой смерти его отца распространялись медленно. Он знал, что они потихоньку расходятся по миру, но страх людей перед его отцом был достаточно силен, чтобы заставить их усомниться в его смерти. Он сидел в тавернах, слушая разговоры людей и планируя свои дальнейшие действия. В одну из таких ночей Братство впервые поймало его. Гресит был довольно большим городом. Между зданиями было немного пространства, достаточного лишь для переулков. Здесь пахло чуть лучше, чем в других городах, которые он посетил. Этому немного способствовало расположение реки неподалеку. В сумерках он проскользнул в одну из таверн, притаившись в тени и прислушиваясь к разговорам. О прислужниках Сатаны не было ни слова. Возможно, они тоже не верили слухам. Он задержался там, когда таверна начала пустеть. Оглядываясь назад, он понимал, что это было ошибкой. Чья-то рука, тяжелая и холодная, легла на его плечо. Его окутал острый и горький запах эля. Кто-то прижался к нему, и он почувствовал, как крест обжигает кожу на его бедре. – Ты идешь с нами, вампир, – прошептал мужчина ему на ухо. – Спокойно. Мы же не хотим создавать проблем? Он огляделся, но все вокруг нарочито не смотрели в их сторону. Пока он выполнит условие этого человека. Но как только они выйдут наружу, он освободится и покинет город. Он медленно кивнул. – Хорошо, – прошептал мужчина ему в ухо, ухмыляясь. Дыхание человека обжигало, и он подавил поднявшуюся в нем дрожь. Затем его руки завели за спину и связали веревкой, отчего запястья обожгло болью. – Я хочу насладиться этим. Они связали его освященной веревкой. Выбраться из нее будет трудно, но возможно. Мужчина вывел его наружу, где уже стоял большой деревянный крест. Едва заметив факелы, он начал беспокоиться. Они привязали его к кресту, сопровождая это непристойными комментариями. Переулок был пуст, а воздух холоден – он попытался сосредоточить на этом, а не на ощущении жжения на его коже. Они вонзали в него священные клинки. Его жажда становилась сильнее, потребность в исцелении пересиливала все остальные чувства. Он напрягся, натягивая веревки. Кровь стекала вниз и шипела, капая на веревки. Рыцари смеялись, их прикосновения обжигали. Он рассмеялся, горло саднило. Он не доставит им удовольствия услышать его крик. Заставляя его страдать, они хотели унизить его отца. Но отец был в безопасности, он спал. Он никогда об этом не узнает. Он никогда не узнает. В конце концов, они остановились. Возможно, они наигрались или, что более вероятно, они хотели, чтобы он приполз к своему отцу и показал, на что они способны. Они отвязали его, позволив упасть. Он упал на землю с глухим стуком, что-то внутри сломалось. Один из них схватил его за волосы, откидывая голову назад. – Покажись здесь еще раз, и ты знаешь, что мы сделаем. Они ушли. Он сделал вдох рваными легкими. Небо светлело – ему нужно было уходить. Медленно он поднялся и стал передвигать ноющие ноги, пока не добрался до тени. Зубы пульсировали, клыки удлинились. Внутри него зиял голод, нюх обострился. Он двигался вместе с солнцем, избегая его лучей и мыкаясь от одной тени к другой,

***

– После этого я нашел деревню, – сказал сын. Его голос был безэмоциональным. К тому моменту, когда он рассказал про крест, все эмоции пропали. В нем поднялась знакомая ярость, но Габриэль с большим усилием отогнал ее. Гневу – свое время, так говорила Мэри. Сейчас было не время для злости, его сын выглядел таким опустошенным после того, как рассказал все, что с ним случилось. – Я был так голоден. Голос его сына сорвался, и тот наклонился, пока его лоб не коснулся их соединенных рук, которые он только крепче сжимал. – Я почти убил их всех, – зашептал он так тихо, что вампирский слух Габриэля едва уловил слова. Он знал, чем это должно кончиться – деревней, полной трупов, и рыцарями Братства, преследующими его по пятам. – Братство нашло меня, – продолжил сын. – Они нашли и остановили меня, но я все еще чувствую ту кровь на себе. Габриэль хотел заговорить, давно похороненная часть его сердца поднялась на поверхность. В это мгновение он почувствовал себя прикованным к стулу, запертым. Голос его сына вновь стал ровным. – Они пришли за мной, – сказал он, – снова связали и облили святой водой. Хватит, хватит. Его сердце разорвется, если он продолжит слушать. Его сын уже ломался у него на глазах. Он поднялся, сохраняя их руки соединенными, и осторожно обошел стол. Его сын поднял на него взгляд, в золотистых глазах была пустота. По его телу пробежала дрожь, холоднее смерти. Он осторожно опустился на колени рядом с сыном. – Не нужно рассказывать все сегодня, сынок, – сказал он самым мягким тоном, на который был способен. Он знал, что произошло нечто большее, гораздо большее. Пятьсот лет – долгий срок. Он не был уверен, что сможет помочь сыну, но у них впереди была целая вечность. Они как-нибудь справятся. Ярость все еще ревела за стеной, которую он воздвиг в сознании, и он стиснул зубы, впиваясь клыками в нижнюю губу. Его сын открыл рот, и он покачал головой, мягко разделяя их руки. Он погладил сына по волосам, бережно пропуская пряди через пальцы. Теперь он понимал своего сына достаточно, чтобы увидеть все, что тот пытался скрыть. Ярость вновь холодно пронзила его нутро. Из-за него сыну пришлось прятать хрупкие части души. Из-за него сын превратился в того, против кого всегда сражался. Это была его вина. И все же его сын наклонился к нему, едва не свалившись со стула, опустил голову ему на плечо и судорожно задышал. – Я люблю тебя, – прошептал Габриэль в его волосы. Он никогда не говорил это никому, кроме Мэри. Слова казались ему новыми на вкус, и он обнаружил, что ему нравится их форма, нравится говорить их сыну. – Я люблю тебя, – повторил он, и, запустив пальцы в его волосы, прошептал имя, которое они оба отрицали, но которое было в самом центре существа Алукарда. – Тревор. Где-то там, в небесах, Мэри могла им гордиться.