Мы не скажем никому

С трудом верится, что всё произошло, но факт остаётся фактом. Он не из тех, кто прячет голову в песок. Раз есть факт — честно ему в глаза посмотрит. Вот только... Можно не сегодня? Хорошо, что шторы плотно задёрнуты — не видно ни зги. Владимир Гаранжин рывком садится на край разворошенной тахты и начинает на ощупь искать одежду. Тихое копошение сзади, вздох — и спины касается рука. Несмело, самыми кончиками пальцев между лопаток. Гаранжин невольно вздрагивает, отстраняется. — Владимир Петрович, а вы куда? — в Сашкином голосе отчётливо слышится насмешка, но, слава богу, не злая. Сашка, Сашка, чистая душа. Таким и останется. — Куда-куда. К себе... — ему так неловко, так гадко от самого себя, что дальше уже просто некуда. Никогда он не позволял себе даже мысли о том, чтобы с кем-то из ребят, из клуба. Нет, нет и ещё раз нет! Нерушимое правило — баскетбол с грязью не мешать. И вот... Приехали... Сашка. Сорочку Гаранжин с горем пополам находит и надевает, а вот найти остальное с наскоку не получается. Приходится присесть на корточки, как идиоту шарить впотьмах в поисках обуви. Ничего-ничего, кто ищет — тот всегда найдёт... Почему не смог найти кого-нибудь другого для этих дел? — спрашивает себя Гаранжин. И честно отвечает: не хотел. Нарочно ждал, когда оно рядом с Сашкой прорвётся. Мразь, ну нет другого слова, просто мразь. А самое гадкое, что, при всех угрызениях, тело-то довольно: как сжатая пружина, аж звенит! Отпусти — и до неба взовьётся. Выбежать бы сейчас из комнаты — и эх! Бежать, бежать, бежать куда глаза глядят, пока сердце не остановится! Наконец находятся ботинки. Кое-как обувшись, он собирает остальное. Пиджак, галстук, штанов нет нигде... А в голове фоном бой барабанный: мразь, мразь, мразь. Как ты мог всё испортить? Лучшего своего ученика, сына своего — и вот в эту грязь. Чувство вины за содеянное душит Владимира не в первый раз — к сорока двум годам успел наломать дров не одну поленницу. Но чтобы с такой силой прижало — впервые. Хоть вешайся, да только как без штанов-то вешаться, мать вашу... — Я сейчас... — бормочет он еле слышно. — Сейчас, Саш... Ухожу... Минуту... По-хорошему нужно включить свет и найти все вещи за секунду. Но это невозможно, у Гаранжина не достанет смелости взглянуть на Сашку после того, как... А самое страшное, что им и завтра, и послезавтра, и ещё неизвестно сколько времени придётся сталкиваться в одном городе. Хотя почему же «придётся»? Если совращённый заявит куда следует — а это было бы логично, хотя и совершенно не в характере Саши, — то место жительства кое у кого моментом изменится на Магадан... И, может, это к лучшему. В конце концов, в баскетбол и в колонии играть можно. И бежать от самого себя там некуда... — Я не так что-то сделал? — спрашивает вдруг Белов. — Простите... — Ч-что? Владимир выпрямляется, на ходу напяливая пиджак. Хочет обернуться на голос, но не успевает — Сашка заключает его в объятия. Подкрался по темноте, как кот, без единого шороха, и к спине — хлоп. Всей широкой грудью и мощными бёдрами подпёр. Гаранжин рванулся было вперёд, но Саша сцепил пальцы в замок, не выпустил. Чего хочет-то? Гаранжин искренне не понимает. Сердце бьётся с усилием, во рту сухо. Подчиняясь инстинкту, а не рассудку, накрывает руки Сашки ладонями и слегка приглаживает. Слов нет — одни буквы. Будь его воля, стоял бы так вечность — в спасительной темноте и тишине, чувствуя тёплое взволнованное дыхание на шее. И то самое, прижавшееся к ягодицам. Странно, но даже сквозь брючную ткань ощущается — Сашка возбуждён. Не в полную силу, а как в начале близости. Случайность, конечно. — Саша, — голос Гаранжина неожиданно для него самого звучит вполне уверенно. Вот только он понятия не имеет, что сказать. — Саша. — Владимир Петрович. Я тут подумал... — Думать завтра будем. Гаранжин пытается освободиться, но Белов держит замок крепко. Извинений, наверное, ждёт? Сейчас будут. — Утро вечера мудренее, Саня, но ты прав, лучше не затягивать. Да и не о чём тут думать, все ясно. Произошла ошибка, по моей вине. Прощения такому нет, и я его у тебя не имею права просить. Просто завтра... Он собирается сказать, что напишет в Спорткомитете самоотвод, уйдёт из «Спартака», уедет... Но Белов опережает его монолог торопливым: «ВладимирПетровичдайтесказать!» Гаранжину хорошо знакомы и эта фразочка, и интонация — бедовая такая, хулиганская. Отвечает с опаской. — Давай. И Сашка выдаёт. — Я люблю вас, — на выдохе. — Не уходите, а? И, чуть помолчав, добавляет: — Пожалуйста. Гаранжину от этого «пожалуйста» аж скулы сводит. Под землю бы провалиться, да не выйдет: Сашка ещё крепче опутывает его своими ручищами-лапищами, голову на плечо кладёт. — Не ошибка, наоборот, правильно всё. Вы не... Всё правильно, в общем. А я дурак, не понимал раньше. И вы не подсказали. — Ничего тут правильного нет! Гаранжин по привычке пресекает бред строгим голосом, но сам понимает — глупо. Нашёл когда авторитетом давить... — Всё очень неправильно как раз. Ты не в себе, Саша, вот мысли и путаются. Дурак тут я, и даже в общем-то преступник... — И чего ж мы преступного сделали-то? — с усмешкой спрашивает Сашка. Ласково так спрашивает, и... — аж не верится, — кладёт ладонь Гаранжину на ремень, ведёт вниз по бедру. — И мне хорошо было, и вам. Мы же не скажем никому... Безумие какое-то, голова кругом. То, о чём и мечтать не смел, вдруг сбывается как в дурном сне — пир во время чумы. И где только Сашка обжиматься так научился? Денно и нощно на тренировках, а руки-то неумелыми не назовёшь... Гаранжин честно пытается остановить Сашку, но вместо того, чтобы помешать, получается, что только помогает. — Саша, ты это... Ты остановись, — то ли просит, то ли уже умоляет. Он же не железный. И не драться же ему с Сашкой. Только просить остаётся. — Это как болото, с каждым шагом глубже затягивает... Ты не понимаешь просто... — Чего же я не понимаю, Владимир Петрович? Не маленький уже... — За это срок дают! — срывается на рык Гаранжин. Вся воля на ниточке держится. А Сашка чувствует это и нагло пользуется, продолжает шарить руками по телу. — А мне-то что? — мурлычет в ухо. — Это вам срок, а я сдохну скоро... — Белов! Пружина распрямляется. В единый миг Гаранжин выкручивается из объятий и, схватив Сашку за грудки, до хруста вдавливает в стену. Вдох-выдох, и совершенно обычным голосом, без эмоций чеканит: — Ещё раз такое услышу — выпорю. — Грозитесь только, — смешливым эхом отзывается Сашка. — Ничего подобного. Раньше к таким мерам не прибегал, но вижу — пора начинать. У нас игра через три недели, ты в стартовой пятёрке. Всё ясно? — Так точно. И руку на плечо — хлоп. — Вы только не уходите, ладно? Я один не усну... Гаранжина против воли пробивает на смех. Кулаки сами собой разжимаются. — А вдвоём, значит, уснём? — Ну-у-у... — тянет Сашка. И тоже смеётся. — Мы попытаемся... И от этого «мы» у Гаранжина вдруг слёзы на глазах выступают. Он их смахивает, а они, заразы, набегают и набегают. Отчего? Сам не знает. Хорошо, что в комнате темно — не видно ни зги...