сердце бога стеклянное

Собирая белоснежные цветки сесилии, Дилюк каждый из них прижимает к губам, запечатлевая на хрупких лепестках горячий поцелуй. Путь его лежит в давно заброшенный, но очень красивый храм, белеющий своими величественными колоннами на краю Логова Ужаса Бури. Резные фрески старых войн и золотая роспись, что еще не обсыпалась с потолка, говорят о былом величии этого места. Он осторожно обходит разноцветные осколки витражей, выбитых ветрами сего места, и садится на колени. Перед ним на постаменте статуя обворожительного мужчины. Полуобнаженного, с длинной неровной прядью волос, мягко стекающей по левому плечу, с изящными изгибами тела и длинными пальцами, которые так и хочется поцеловать в исступлении, стоит Дилюку увидеть их вновь. Он нелепо прижимает большой букет к груди, а после подносит его к статуе. В такие моменты ему кажется, что безмерно печальный взгляд юноши становится чуточку счастливее. И на его душе тоже теплеет, а ураган неясных эмоций обретает долгожданный покой. Это место он нашел давно, сотни, а может и тысячи лет назад. Забрел неожиданно, гонимый слепой агонией боли, полыхающей, словно пожар, в его груди. Силуэт на постаменте показался смутно знакомым, словно был частью его прошлой, более реальной, чем есть сейчас, жизни. Здесь, в этом забытом богами месте, он чувствовал душевное равновесие. А стоило ему невзначай задремать, как до боли знакомый голос шептал ему что-то неразборчивое, но всегда такое необходимое. Невидимые руки оглаживали его напряженные плечи и давили на складку меж бровей, заставляя перестать хмурится. Ка бы Дилюк ни старался, но обладатель теплых рук никогда наяву к нему не являлся. Было ли это плодом его больной фантазии или же он и правда выжил из ума за тысячи лет скитаний по безлюдному, и давно почившему свой век, Тейвату. Но так было до сегодняшнего дня — неизменно и прегрешно. Он не ходил сюда постоянно, боясь, что его своеобразное лекарство от ежедневных бессмысленных скитаний, прекратит свое чудотворное действие. Но сегодня день отчего-то почувствовался особенным и букет был в десятки раз больше, чем обычно. Ему казалось, что если сегодня он не увидит своего спасителя, то он точно проклят на вечное и пустое существование без единой живой души рядом. Но, о Боги, сама Селестия, давно канувшая в лета, кажется, благословила его душу на обозримую возможность счастья. И Дилюк готов безутешно рыдать, понимая, что в другой расклад на всегда обрек бы его на бесконечные скитания, а дорога к излюбленному храму была бы навсегда стерта из воспаленного сознания, собственной рукой. Из-за статуи вышел смуглый юноша, облаченный в белую тунику, сжимающий в руках цветы. Его взор был также печален, как и на статуе. По щекам его стекали слезы, и он неловко вытирал их одной рукой и шумно всхлипывал, казалось, что каждый шаг дается синевласому юноше с огромным трудом. Дилюк испуганно вскинулся, в голове пронеслись тысячи воспоминаний. Шелковистость волос, горчащий на кончике языка вкус бархатной кожи, мягкие сладкие губы, нежный взгляд, предназначенный лишь ему одному. — Люк? — беззвучно, одними губами шепчет Кейа. Но Дилюку не нужно слышать, он без лишних слов сгребает парня в объятия и расцеловывает заплаканные глаза, губы, нос, уши — все до чего сможет дотянуться, пока сжимает в руках свою драгоценную ношу. Все становится на свои места, когда он вновь спустя тысячелетия видит Кейю, и в полузабытье лишь ближе прижимает того к себе. Он ведь когда-то проклинал Селестию за то, что она отняла у него возлюбленного слишком рано. Проклял, да воздвиг храм, там, куда никто кроме него не сунется. Он сам возвел Кейю в статус личного божества. А после своей смерти оказался обречен разгневанной Богиней на тысячи лет скитаний наедине с собой и неясной по происхождению своему болью. Но, пожалуй, та была не так уж и зла, раз вернула их души друг другу навечно. Пусть шанс вернуться сюда именно в тот день, который нужно из миллиона возможных и был буквально равен нулю.