Вместе

      Он знал. Он все знал, но молчал. Ради брата.       Кошмар повторялся. Все шло по кругу и этот круг не разорвать. В их мир приходил человек и уничтожал все. Человек убивал, человек не знал жалости и пощады. Человек нес смерть и страдания. А потом человек побеждал. И все начиналось вновь. И так бесчисленное множество раз. И никто ничего не помнил.       Кроме Санса и цветка. И Папируса.       Когда все произошло впервые, Сансу пришлось пройти через смерть брата. Он думал, что это конец. Невыносимый ужасный конец. Но это было лишь начало. Начало кошмара, в который превратилась его жизнь после появления человека.       Санс плохо помнил первый перезапуск. В памяти осталась лишь боль, разрывающую его на части и смерть. А потом он проснулся. Он лежал в своей кровати. Все было в порядке. Папирус дремал в соседней комнате. Санс смутно помнил, как ворвался туда без стука, разбудил брата и крепко его обнял. Папирус неловко сомкнул руки на его спине. Он был растерян. Он не до конца понимал, что происходит. Он слишком хорошо помнил, как человек убил его.       — Все в порядке, — сказал Папирус. Это было именно утверждение, но Санс понял его, как вопрос.       — Да, да, все хорошо, — тихо произнес он и отстранился.       А потом Санс рассмеялся. Папирусу хотелось последовать его примеру. Смесь облегчения и истерики — разве можно испытывать что-то другое, осознав, что все закончилось. Но Папирус сдержал эмоции.       Ничего не закончилось.       Все повторилось. Вновь и вновь. Круг не разорвать.       Папирус делал вид, что все в порядке. Он ни с кем не обсуждал то, что происходит. Не хотел показаться сумасшедшим, тогда его точно не возьмут в королевскую гвардию. Никто не замечал, что мир исчезает и появляется вновь. Никто, кроме Санса.       Папирус знал, что брат понимает, пусть и осознал это не сразу.       Сансу было тяжело, слишком тяжело, чтобы справиться самостоятельно. Но он молчал. Ради брата. Он раз за разом видел, как Папирус умирает, но потом, после перезапуска, всегда находил его живым. Крепко обнимал и обещал, что в следующий раз точно все будет по-другому, в следующий раз никто не умрет. Санс не любил давать обещания, но еще больше он не любил, когда обещания приходилось нарушать. А ему приходилось. Он ненавидел себя за это, но как бы не пытался хоть что-то изменить, исход был одинаков — человек убивал.       Санс был уверен — его брат, как и все, ничего не знает. Это казалось настолько очевидным, что Санс даже никогда не допускал мысли об обратном. Папирус вел себя как обычно. Никаких изменений, ни малейшего намека на то, что что-то не так. Это утешало. Больше всего в этом мире Санс не хотел того, чтобы его брату было больно.       Но Папирусу было. Очень. Видеть, как все вокруг живут нормальной жизнью, ничего не подозревая, и знать, что пройдет еще совсем немного времени и они будут мертвы — невыносимо. Еще хуже стало, когда Папирус наконец понял, что Санс знает о том, что происходит.       Предположительно это случилось в одну из зимних ночей. Папирус совсем не мог уснуть. Маленькая стрелка часов приближалась к цифре два, за окном завывал ветер. Папирус сидел на кухне, обхватив руками чашку горячего чая, и отчаянно пытался отогнать от себя кошмары. Все тщетно.       Звук открывающейся двери заставил его вздрогнуть. Он испугался. Вдруг это человек? Но нет. На пороге стоял Санс. Он был явно пьян. Папирус и раньше замечал за братом тягу к алкоголю, но это никогда не настораживало его. Подумаешь, брат мог выпить в баре по выходным, ничего страшного. Но сейчас… Сейчас середина ночи, вторник, на улице вьюга и мороз, совсем не подходящее время для того, чтобы расслабиться. Что-то явно не так. Что-то случилось.       Папирус отставил чай и поспешил встретить брата. Санс плохо стоял на ногах, его куртка была расстегнута. Возможно, именно в этот момент Папирус все осознал. Возможно, это случилось чуть позже, когда Санс попросил его остаться с ним.       Папирус довел брата до его комнаты, помог тому раздеться и лечь в постель. Он был готов уходить, но Санс попросил остаться. Папирус не отказал, просто не мог отказать. Он залез в постель брата. Последний раз он засыпал на этой кровати в далеком детстве, когда не мог уснуть в одиночестве.       Они лежали в тишине и вдруг Папирус услышал тихие всхлипы. Санс плакал. Младший из братьев неуверенно подвинулся ближе и осторожно обнял старшего. Санс неосознанно прижался к нему и расплакался еще сильнее.       — Я…я так люблю тебя, ты…ты только не умирай, — сквозь слезы прошептал он.       Папирус крепче прижал Санса к себе. Тогда он понял окончательно.       На утро Санс ничего не вспомнил.       На утро Папирус решил, что будет молчать. Решил, что никогда не расскажет, что тоже знает. Ему казалось это правильным. Он знал, каково это — жить в ожидании неминуемой смерти. Каждый день просыпаться и понимать, что ничего не сможешь изменить. Папирус не мог сделать брату еще хуже.       Ему казалось, что если он расскажет, если он хоть чем-то намекнет, то причинит брату боль, заставит его переживать за себя. Нет, Папирус никогда так не поступит, он будет молчать. Пусть лучше Санс думает, что с ним все в порядке. Так ему будет проще.       Папирус принял для себя решение, и он был уверен в нем. Он ни на миг не сомневался. Он сделает это ради Санса, ради любимого брата. Он будет притворяться, что все в порядке, будет улыбаться, он сделает это так, чтобы Санс поверил.       И Санс поверил. Он не замечал, что с Папирусом что-то не так. Это было хорошо, очень хорошо. Санс был благодарен судьбе, что брат ничего не знает. Папирус не заслужил этого.       Не заслужил и все же имел.       Он справлялся, причем хорошо. Если бы не королевская гвардия, Папирусу следовало бы пойти в театр. Оказалось, он хороший актер. По крайней мере у него превосходно получалось прятать чувства за маской. Чего не скажешь о Сансе.       Папирус видел, что брату плохо. Санс пил. Много. Сансу это помогало, но разве это выход? Едва ли. Алкоголь заглушает мысли, но не стирает их. А Сансу хотелось, чтобы он их стирал. Ему много чего хотелось. Например, не помнить, не видеть смерть брата раз за разом. Порой ему хотелось, чтобы все закончилось. Навсегда.       Но ничего не заканчивалось. Приходил человек, уничтожал все. А потом все начиналось заново. Раз за разом.       Санс не мог спать. Он просыпался от кошмаров, в которых видел смерть брата. Он знал, что больше не уснет. У него был только один выход — алкоголь. И он пил, потом приходил в себя, кошмары одолевали его, и он снова пил. Санс создал собственный порочный круг внутри круга, по которому двигался мир. Этому кошмару не суждено было закончиться.       Санс бросил работу. Точнее, просто перестал приходить на пост. Порой не мог, но чаще просто не хотел, не видел смысла. Зачем, если человек все равно убьет Папируса, чтобы Санс не делал.       Санс плакал. Порой, когда алкоголь не помогал, лишь так он мог избавиться от эмоций. Они уходили вместе со слезами, оставляя после себя лишь пугающую пустоту. Всяко лучше, чем боль.       Санс сходил с ума. Каждый перезапуск, каждая смерть брата, забирали у него часть рассудка и часть души. Так ему казалось. Порой Санс просто хотел не чувствовать ничего. Хотел умереть. Возможно, если он сделает это сам, то сломает систему и для него бесконечные сбросы прекратятся. Наверняка он не знал, но с каждым днем был на шаг ближе к тому, чтобы проверить. Даже смешно, когда-то он так сильно любил жизнь. А потом пришел человек.       Санс улыбался. Он упорно продолжал делать вид, что все хорошо. Понимал, что брат замечает его состояние, но по-прежнему сыпал шутками и улыбался. Он не станет говорить об этом. Это только его боль.       А Папирус? Он думал, что ему легче. Если Санс пытался избавиться от воспоминаний и эмоций, то Папирус надежно запирал их где-то глубоко внутри. Это было почти что нормально. Он продолжал жить, продолжал создавать свои любимые головоломки, будто они действительно могли остановить человека. Папирус убедил себя, что он в порядке. Но он стоял на краю бездны.       Иногда он был очень близко к тому, чтобы упасть в нее. Порой Папирусу хотелось напиться, так, как это делат его брат. Папирус пробовал алкоголь лишь раз в жизни, ему не понравилось, но он ведь должен помогать. Хоть чем-то. Порой Папирус плакал. Позволял одинокой слезе упасть на подушку. Но не более. Он должен быть сильным. Ради брата.       Папирус хотел помочь. Только совсем не знал как. Единственное, что он мог — обнимать Санса. Старший брат чаще был против, но иногда сдавался и обнимал в ответ. Он оборачивал все в шутку, смеялся, но Папирус чувствовал, с каким отчаянием Санс прижимается к нему.       Папирус понимал — надо поговорить. Надо помочь брату. О том, что ему самому требуется помощь, он не думал. Правда, поговорить так и не удавалось. Отчасти потому, что Папирус не знал, как начать разговор, отчасти потому, что боялся не выдержать и все рассказать. В итоге, они молчали. Оба.       Становилось хуже. С каждым разом. С каждым новым днем. Невыносимо.       Но так не могло продолжаться вечно. Когда-нибудь последняя капля должна была упасть.       И она упала.       Очередной перезапуск.       Все повторилось.       Папирус открыл глаза. Как же он хотел, чтобы все прекратилось. Как же он скучал по той жизни, которая была до того, как появился человек. О жизни, в которой они жили, а не существовали.       Однажды Папирус нашел альбом с фотографиями. Счастливые моменты, запечатленные на пленку, делали лишь больней. Но какая-то извращенная потребность заставляла Папируса перелистывать его страницы вновь и вновь.       Именно это он и сделал, сразу после перезапуска — взял альбом и спустился на кухню, заварил чай. Такие обыденные действия, но почему-то казалось неправильным выполнять их сейчас. Папирус знал, что Санс у себя, но не стал его трогать. В такие моменты брату чаще нравилось быть одному.       Папируса отвлекли шаги. Что-то пошло не по проигранному множество раз сценарию, и Санс спустился к нему.       — Что смотришь? — спросил он. На его лице не было привычной улыбки.       — Это фотографии, мы тогда были счастливы, — сказал Папирус прежде, чем подумал над своими словами.       — Папс…       — Да?       Папирус встал со стула и подошел к брату.       — Извини меня, — тихо произнес Санс, опустив голову. — Я…я, наверное…просто извини за все, думаю ты понимаешь за что. Прости, что я ничего тебе не рассказывал, но, тебе правда лучше не знать. И еще, помни, что я люблю тебя, бро, больше всего. Ты — лучшее, что со мной когда-либо случалось.       — Санс?       Тот ничего не сказал. Лишь прижался к брату на мгновение и отстранился прежде, чем Папирус успел ответить на объятие. Санс посмотрел на брата, вздохнул, и ушел. Он выглядел несчастным, несчастнее чем всегда.       Какое-то время Папирус просто стоял на месте. Слова брата казались ему странными, в них был какой-то подвох. Лишь спустя время он, Папирус, любитель головоломок, наконец понял, на что они были похожи. Эти слова — прощание.       — Санс!       Папирус бросился в комнату брата. Он не понимал, чего конкретно испугался, но он испугался. Сильно. Может, он ошибся, может слова Санса вовсе не прощание. Он бы хотел ошибиться.       Папирус толкнул дверь. К счастью, она оказалась не заперта.       Санс сидел на полу и смотрел куда-то в пустоту. Его лицо не выражало ничего.       — Все…все в порядке? — осторожно спросил Папирус.       Санс покачал головой. Он посмотрел на собственную ладонь, она вспыхнула голубым светом, в воздухе материализовалась кость.       — Что ты делаешь?! — сорвалось с губ Папируса.       Санс покачал головой.       — Прости, я больше так не могу, — тихо сказал он.       — Ты же не…нет!       — Я…       Санс опустил руку, кость исчезла. Он откинул голову назад и глубоко вздохнул. Он не знал, что делать. Внутри была пустота и лишь присутствие брата не позволяло ему окончательно потерять самообладание. А ему хотелось. Хотелось просто прекратить все это. Он больше не мог видеть смерть брата. Если вообще когда-то мог.       — Санс…       Папирус присел на пол рядом с братом. Осторожно сжал его ладонь. Санс вздрогнул и крепко сжал руку Папируса в ответ. Они молчали. Молчание продолжалось долго. Братья просто сидели рядом и держались за руки. Так спокойно и в тоже время невыносимо.       — Санс, ты…       — Я знаю, — перебил тот, даже не дослушав слова брата, — ты думаешь, типа, что могло случиться, что не так, но…       — Я знаю, — вдруг сказал Папирус.       Он хотел сказать что-то другое. Что угодно, только не это. Что-то вроде: «Можешь не говорить, если не хочешь, я всегда буду рядом, только не делай глупостей, я тебе помогу», — но Папирус сказал совсем другое.       — Что? — переспросил Санс, посмотрев на брата.       — Я все знаю, — повторил Папирус. Смысла отступать уже не было. — Я знаю о перезапусках.       Вот так просто. Он это сказал. Папирус молчал слишком долго. И он рассчитывал молчать всегда. Но что-то сломалось внутри. Барьер, за которым Папирус прятал свою боль треснул, и она начала вытекать наружу. Сначала медленно, но потом все быстрее и быстрее. Он продолжил говорить, прежде чем брат успел произнести хоть что-либо.       — Я знал с самого начала, но я не говорил. Я…я думал, что так будет лучше для тебя. Ты так мучался и…и я не хотел, чтобы ты переживал еще и за меня. Я так хотел помочь тебе, но не смог, прости…       Перед глазами вспыхнул образ брата и кость в воздухе. Неужели Санс действительно хотел сделать это? Как Папирус мог быть настолько слепым, чтобы не заметить до какого состояния дошел брат? Как он мог только что рассказать обо всем?!       Папирус отпустил руку Санса и закрыл лицо ладонями. Барьер окончательно разрушился. Папирус понимал, что как никогда близок к истерике. Он понимал, что еще несколько мгновений и это случится. Это случилось. Папирус чувствовал, как в горле образовывается ком, как глаза наполняются слезами. Он всхлипнул, не найдя в себе сил сдерживаться. Он хотел уйти. Брат не должен видеть его таким.       Но Санс не дал Папирусу уйти. Какое-то время он медлил, но потом, осознав то, что только что услышал, потянулся к брату и обнял его. Крепко прижал к себе. В этот момент Папирус не выдержал окончательно. Он прижался к брату и расплакался, навзрыд. Он уже не мог остановиться.       Санс прижимал брата к себе настолько сильно, насколько мог, гладил по голове, надеясь, что это хоть чем-то поможет. Он сам плакал, но не замечал этого.       — Идиот, какой же ты идиот, — сквозь слезы прошептал Санс. — Почему ты не рассказал мне?       Конечно, Папирус не ответил, Санс и не требовал ответа.       Они сидели на полу, прижимались друг к другу и плакали. Должно быть, это лучшее, что они могли дать друг другу сейчас.       — Я…я думал, если ты узнаешь, то…       — Заткнись! Просто заткнись! — перебил Санс.       Они поговорят, обязательно поговорят, но не сейчас. Потом. Завтра. Они все обсудят, они обязательно помогут друг другу. Но это будет потом. Сейчас у них есть лишь отчаянные объятия и слезы. И этого достаточно.       Санс пришел в себя первым. Он отстранился от Папируса, потом помог брату подняться и довел его до своей кровати. Папирус все еще всхлипывал. Брат накинул на его плечи одеяло и пообещав, что скоро вернется, покинул комнату. Он принес стакан воды, протянул его брату. Потом достал из тумбочки пузырек с какими-то таблетками и протянул одну брату.       — Что это? — спросил Папирус, после того как проглотил таблетку.       — Успокоительное, — ответил Санс, — тебе должно стать лучше. А теперь давай спать, просто давай спать.       — У тебя есть что-нибудь выпить? — неожиданно спросил Папирус.       Санс усмехнулся и вышел из комнаты. Он вернулся спустя несколько минут с двумя чашками, от которых приятно пахло чем-то сладким.       — Что это? — спросил Папирус.       — Горячий шоколад, — ответил Санс. — Я люблю пить его, когда…когда мне плохо.       — Я думал, ты любишь пить только то, в чем есть спирт, — попытался пошутить Папирус.       — Ну… у тебя ведь нет доказательств, что я не добавил ничего в свою чашку.       И они рассмеялись. Все еще истерично.       Но им обоим стало легче.       Они уснули, лежа в обнимку. Санс прижал голову брата к своей груди, как делал это когда-то в далеком детстве, когда Папирус был еще совсем маленькими. Тогда ему снились кошмары. Сейчас кошмары происходили наяву.       Но что-то изменилось. Теперь было не так страшно. Теперь они вместе.       Папирус первым провалился в сон. Должно быть, успокоительное, пережитый срыв и теплые объятия брата сделали свое дело. Санс какое-то время не мог уснуть. Он осторожно гладил Папируса по голове. Понимал, что может ненароком разбудить брата, но не хотел останавливаться. Не мог.       В голове путались мысли. Санс так до конца и не смог принять, что все это время Папирус понимал, что происходит, но молчал. Ради него. От осознания этого было больно и приятно одновременно.       А потом Санс уснул.       Утро настало слишком быстро.       Братья должны были поговорить, но так и не поговорили.       Папирус хотел извиниться, но Санс вновь приказал ему заткнуться.       — Ты ни в чем не виноват. Нет, ты должен был мне рассказать, но ты, идиот, решил молчать. Но я не виню тебя, бро, правда. Просто пообещай мне, что больше не будешь ничего от меня скрывать, ладно?       — Хорошо, но…что дальше?       Санс крепче прижал брата к себе.       — Знаешь, мы можем справиться с этим дерьмом. Вместе.       И это действительно было так. Они могли. Нет, они ничего не изменят. Человек будет приходить, все будет повторяться. Но теперь они были друг у друга. И как бы не было больно, Санс и Папирус помогут друг другу.       Они справятся. Вместе.