— Вы хорошо спите?

— Как вы оцениваете своё самочувствие? Юля уже пятнадцать минут сидела в уютном кабинете психотерапевта и пыталась понять, в какой момент её жизнь свернула не туда, и как так вышло, что она не может ответить даже на самые простые вопросы врача. Может, боится? Да вроде нет. Чего ей бояться? Врач хороший дипломированный специалист, которого они с детьми нашли через Киру, ходившую к нему на три-четыре сеанса в период, когда Шаведдинова увезли на Новую Землю. Так что Юля старалась убеждать себя, что шансы этого врача оказаться очередным любителем сливать данные врачебной тайны, минимальны. Нет, она не боялась, скорее пока не слишком доверяла. — На 4 из 10. Психотерапевт утвердительно кивнул, радуясь, что получил от пациентки хоть какой-то вразумительный ответ, и что-то записал в своём блокноте. — Вы хорошо спите? Ища ответ на этот вопрос, женщина погрузилась в воспоминания. — Мам, всё в порядке? – в дверном проёме показался Захар в пижаме с принтом любимой киберспортивной команды. Юля подняла голову на сына, пытаясь максимально близко к правдоподобному улыбнуться. Вышло не очень. — Да, солнышко. — Она села на кровати и протянула руки к ребёнку, заключая Захара в свои объятия. — Просто плохой сон опять приснился, не переживай. — Не могу, я волнуюсь за тебя. Ты снова во сне кричала. Её охватило чувство вины. Она опять разбудила своего сына. А ведь Захару завтра в школу, он не выспится, будет весь день устало класть голову на парту, пытаясь ненадолго уснуть, получит замечание от учителя или двойку в журнал, расстроится... И во всём этом будет виновата она. Какая из неё мать, если из-за неё же страдает сын? Она ведь должна поддерживать его, а сама только делает хуже... Захар молча обнимал маму, не желая её отпускать. Юля не помнила, сколько они так просидели. Казалось, она целую вечность провела в своих мыслях, пока гладила сына по спине. — Мам, это из-за папы, да? – наконец прервал тишину мальчик. В ответ она лишь устало кивнула. Говорить было сложно, горло сдавили подступающие слёзы. — Папа сказал, что всё будет хорошо, значит всё правда будет хорошо. Ей было так стыдно. Это не он должен успокаивать её, а она его. Ведь не только она тоскует по мужу, но и дети грустят без отца... Но Юля ничего не могла с собой поделать. Ещё никогда она не чувствовала себя такой обессиленной, такой одинокой, оставшейся без поддержки. Хотелось кричать, плакать, звать на помощь, но от осознания того, что помощи ждать неоткуда, стало ещё хуже... Так. Стоп. Нет. Не сейчас. Сейчас плакать нельзя, не при Захаре точно. Надо уложить его обратно спать, а всё остальное потом. — Пойдём к тебе? Я посижу с тобой, пока ты не уснёшь. Ответа не последовало. Пока Юля была в своих мыслях, сын уже уснул рядом с ней, забравшись на уже долгое время пустующую половину кровати. — Нормально. – Женщина пытается быть убедительной, но сама не понимает, кого пытается убедить в том, что всё нормально. Врача? Себя? Видно, что как минимум психотерапевта она уверить в этом не смогла. Врач поджал губы, снова сделал запись в блокноте и отчеркнул её. — Вас беспокоят кошмары? Документалка с Netflix'а про подводный мир Тихого океана не особо интересовала Алексея. Куда больше его внимание привлекала, казалось, самая прекрасная и умиротворяющая картина в его жизни: Юленька, изначально положившая голову на плечо мужа, как бы невзначай сползла вниз и уютно пристроилась у него на груди, рисуя ноготком неведомые никому, кроме неё самой, узоры на рубашке Алексея. Вторая рука на сегодня, и ещё как минимум на дня три, у неё была занята: с самого прихода Навального домой, за ужином, весь вечер, проведённый вместе с Дашей и Захаром в гостиной за празднованием возвращения отца семейства из СИЗО, и вот даже сейчас, в их с Юлей спальне, Алексей категорически отказывался выпускать руку жены из своей руки. Казалось, он последний раз прикасался к ней целую вечность назад, и что если он отпустит её хоть на мгновение, то немедленно в их квартире материализуется лично Путин и отберёт у них это столь маленькое, но такое желанное счастье: возможность держаться за руки столько, сколько им самим захочется. Краем глаза политик заметил, как жена улыбается своим мыслям. Боже, как он скучал по её заразительной улыбке, глядя на которую просто невозможно не улыбнуться в ответ. Именно ради этой улыбки он шутил все те нахальные и эксцентричные шутки в судах, даже когда ему делали замечания и грозились выгнать из зала. Только бы посмотреть ещё разок, как она улыбается... Алексей погладил Юлю по выбившимся из слабого домашнего хвостика волосам, заводя непослушную светлую прядь за ухо. — Как же я всё-таки соскучился. — Признаётся он в очевидном жене и целует её в макушку. Замечает, что за время его отсутствия мало что изменилось – юлины волосы по-прежнему такие же мягкие и по-прежнему пахнут её (и его) любимым шампунем с манго. — Ты весь день сегодня это говоришь. — Навальная по-доброму ухмыляется и тянется к Алексею за поцелуем. Он и ей, и себе, в этом удовольствии, естественно, отказывать не собирается. Целует аккуратно, нежно, будто боясь напугать слишком сильным напором после долгого отсутствия. Для Юли эта забота безумно приятна, но излишня, ведь она скучала по его губам не меньше. Она первой углубляет поцелуй, и чувствует, как вслед за этим сильные руки мужа пересаживают её повыше, прямиком на него. Отрывается лишь на мгновение, чтобы перевести дух и продолжить с новой силой. В этот поцелуй она вложила все те эмоции, копившиеся у неё так долго: боль разлуки, страх неизвестности, умирающую с каждым днём надежду, горе на грани отчаяния, тревогу, не покидавшую её с августа и желание забыть все эти болезненные чувства и наконец насладиться тем, что Лёша рядом, что он вновь целует её, что его руки вновь гуляют по её телу, будто заново исследуя то, что он досконально изучил за двадцать лет брака. Только он, её муж, знал каждую её родинку, каждый шрамик, каждую растяжку после беременности, знал каждый изгиб её тела и каждую особенную эрогенную зону. Алексей никак не мог перестать любоваться на свою Юленьку. Такая счастливая, искренняя и настоящая, в старой растянутой футболке (которую она успешно приватизировала у Лёши), открывающей вид на столь давно не целованные ключицы и плечи, сидящая на нём сверху и всем телом жаждущая прикосновений, она была до боли прекрасна. В этот момент Алексей не понимал, как смог провести без неё тридцать суток в СИЗО, как мог оставить свою девочку одну на целый месяц?.. У Навального были свои способы извиняться за долгое отсутствие: он запустил руку под юлину футболку, проводя вверх по позвоночнику, вызывая мурашки по всему её телу. Его девочка такая чувствительная, такая отзывчивая и падкая на прикосновения и такая опасная для его самообладания. Алексей поспешил увлечь жену в новый поцелуй, но та вдруг остановилась. — Захар ведь ещё не ложился. — В самый неподходящий момент вспоминает она о родительской ответственности. — Даша привезла из Штатов ему в подарок новый геймпад, он его ещё часа три тестировать будет, ему даже при всём желании точно не до нас. — Посмеиваясь, отвечает Лёша. Боже, как долго Юля молилась, чтобы ещё хоть раз услышать его смех... — А за Дашу не переживай, у неё джетлаг после смены часовых поясов, она отсыпаться будет дольше президентства Путина. Юля в ответ на шутку мужа издаёт короткий смешок, а потом строго напоминает: — Мы же договорились – никакой политики хотя бы в постели. Теперь Алексею придётся извиняться перед женой в двойном размере. Впрочем, так ему хотелось бы извиняться почаще. Он моментально меняет их позиции местами так, что Юля оказывается снизу, а ему теперь намного удобнее целовать её шею, оставлять на её молочной коже любовные синяки своими губами, доставляя своей девочке мучительно тягучее удовольствие. Сейчас она во власти эмоций и страсти не замечает, что Лёша нарушает правило из их внутреннего регламента – "не следить" на видных местах. А то мало ли потом какие-нибудь пригожинцы сфоткают, тогда на следующий день обязательно выйдет статья из разряда "Алексей Навальный занимается сексом со своей законной супругой! Шок! Ужас! Сенсация!!!" Но сейчас ей всё равно. Она так давно не чувствовала его прикосновений, тепла его тела и нежности его губ, что сейчас просто сходила с ума от счастья наконец-то быть с ним. Под его опытными руками, бесстыдно заставляющими её постанывать от наслаждения, она теряла остатки сдержанности. Последним, что она успела проговорить, прежде чем полностью потерять контроль над рассудком и поддаться своим желаниям, была лишь одна фраза... — Это как будто во сне. ... после которой весь мир вокруг неё рухнул. Юля проснулась одна. Опять. Раз за разом она изнуряла себя долгой работой (не важно какой: по дому, по помощи Штабу, по школьным делам Захара, да какой угодно работой, лишь бы не было времени оставаться один на один с мыслями), чтобы потом суметь побороть бессонницу и уснуть надолго, крепко и без снов. Особенно без снов. Кошмары мучили её уже недели три, каждый раз разные, но, несомненно, с одним и тем же финалом: её жизнь рушится из-за смерти мужа. Не вынося частого повторения этих снов, Юля уходила в периоды бессонницы по 2-3 дня, и только потом сон, болезненный и прерывистый, а затем всё сначала. Видимо, в этот раз она всё-таки не удержалась и опять уснула. Только этот сон был хуже любого кошмара из тех, что ей довелось видеть: он был таким реальным, таким детальным, таким прекрасным и таким нужным ей здесь, в жизни... Но в реальности она не обнимала мужа уже больше месяца, и вряд ли обнимет в ближайшие три года, если не больше... Если вообще обнимет. С ним ведь там всё, что угодно могут сделать, а она узнает об этом лишь после выдачи справки о его смерти... А может Лёшу вообще увезут куда-то, замучают до смерти, закопают в лесу и объявят пропавшим без вести, и тогда она даже в последний раз не увидит его тело, не поцелует в лоб в последний раз, не поправит воротник рубашки в последний раз... В ту ночь Юлю накрыла первая паническая атака. — Нет. Я вообще редко когда помню свои сны. Кажется, врач разочаровался в возможности Юлии в принципе говорить правду. — Замечали ли вы у себя какие-то изменения в повседневной жизни? Режим дня, работа, пищевое поведение? С каждым разом вставать с кровати было всё труднее. Бессонница в совокупности с постоянной работой привела Юлю в апатичное состояние. Сил подниматься с постели практически не было. Сама мысль о том, что чтобы приготовить поесть нужно сделать четыре шага до двери комнаты, восемь по коридору, ещё три до поворота к холодильнику и два до плиты, доводила её до отчаяния. Она бесконечно винила себя за то, что расклеилась, за то, что перестала готовить Захару завтраки и обеды в школу, за то, что уже больше недели не выходила даже выбросить мусор, за то, что все домашние дела перешли к Даше, прилетевшей ненадолго из Стэнфорда проведать маму и брата. Но это чувство вины ни капли не помогало ей встать с кровати, наоборот, заставляло лишь чаще думать о том, что жизнь её покатилась к чертям, и что теперь она ничего не может сделать с этим. Сил что-то делать не было. Вообще ни на что сил не было. Еду ей в комнату приносила Даша, каждый раз пытающаяся замотивировать маму хотя бы дойти до гостиной и посмотреть вместе что-нибудь из её любимых фильмов. Раньше они с мамой часто так делали: включали какое-нибудь кино, а потом раскладывали его по полочкам и выводом общей комиссии кинокритиков семьи Навальных решали, достоин этот фильм быть скачанным на их путешественную флешку с кино или нет. Сейчас же Юля лишь вяло и как-то болезненно улыбалась и отмахивалась от предложений дочери провести вместе время. Главным занятием в её прежде насыщенном распорядке дня стал просмотр штукатурки на потолке. Аппетита не было. Приём пищи стал очередным действием, которое в соотношении потраченных усилий и полученной энергии явно было бессмысленным. — Мамочка, пожалуйста... Прошу, ради меня! Хочешь, я поем вместе с тобой? Это твоя любимая паста с соусом песто. Я сама готовила, как ты меня учила, помнишь, да? — Даша сидела на краю маминой кровати, уговаривая её поесть. Девушка ненадолго отвернулась, посмотрела вверх, пытаясь остановить нахлынувшие слёзы, провела ладонями по лицу и вновь повернулась к маме. — Папа бы хотел, чтобы ты поела. Он бы хотел, чтобы мы все вместе ужинали, как раньше. — Даша была близка к состоянию истерики. Свою маму она никогда не видела такой, даже в период, когда папа был в коме, она старалась держаться за жизнь. Сейчас же Юле было практически всё равно на то, что происходит вокруг. Эмоции на её лице появлялись лишь тогда, когда она читала письма от мужа, которые Алексей старался отправлять ей как можно чаще. Даша вспомнила об этом и решила воспользоваться последним козырем. Она метнулась к кипе бумаг, ища то самое письмо, которое могло бы помочь ей разбудить в маме хоть какие-то чувства, добиться от неё реакции, ответа, спора, да хоть крика. Пусть отругает её за то, что та шарится в документах, пусть накричит, пусть обидится на неё, пусть хоть что-то ей скажет. — Вот! — Даша держала в руках письмо, присланное папой позавчера, и махала бумажкой перед непонимающим лицом мамы, — Если ты забыла, что он писал, то я напомню! — Навальная младшая почти кричала от бессилия, у неё не было никаких идей как-то ещё помочь маме, если это не сработает. Она выдохнула, стараясь успокоиться, вновь села на край кровати и стала читать: "Привет, Йулия! Пишу тебе и боюсь заляпать бумагу завтраком (сегодня, кстати, опять гречка с курицей. Ничего так, особенно если посолить, но с твоим гарниром всё равно не сравнится). Решил таким вот способом пытаться завтракать вместе. Как тебе идея? Мне кажется, вполне ничего. Если включить телевизор, то вообще будет полноценное семейное времяпрепровождение. Правда у меня тут только 4 канала, так что можно смотреть утренний повтор новостей на Первом и считать сколько раз в секунду они врут. Помнится, мы с тобой как-то этим занимались, насчитали где-то 4 лжи за 15 секунд, это были вечерние новости с Киселёвым. Не знаю, пока статистику не обновлял, но ты тоже посчитай, может, у них новый рекорд. Кстати о СМИ. Там по ящику иногда показывают, как ОМОН поит людей чаем на митингах. Про тебя почему-то говорить перестали. Ты больше не выходишь на протесты? И ещё. На последней фотке, которую ты мне прислала, ты, конечно, как всегда выглядишь потрясающе, но, заяц, ты там вообще кушаешь? Давай, жду фотоотчёт, как ты исправляешься, а то иначе буду тебе прямо из камеры присылать блинчики на тысячу калорий. Люблю тебя. Захару передай, чтобы не запускал физику, я знаю, какие у него с ней проблемы. А Даша пусть потом мне расскажет, сколько подписчиков в тиктоке набрала. С любовью, твой матрос в тишине. " В тот вечер Юля впервые за неделю вышла ужинать. — Да нет, всё вроде бы как обычно. — Юлия, поймите, я не смогу вам помочь, если вся наша беседа будет состоять из моих вопросов и ваших односложных ответов. Врач снимает очки, и начинает протирать стёкла, глядя на Навальную усталыми глазами. Должно быть, у него сегодня сложный день на работе, много пациентов. Юлю вновь охватило чувство вины, за эти недели ставшее её постоянным спутником: этот мужчина ведь делает намного больше, чем она, он устал сильнее неё, а ещё и должен будет выслушивать её жалобы, если она всё-таки решит ему открыться... Нет, нет, нельзя. Это полная глупость. Её проблемы ничтожны, она сама себе всё это придумала. — В таком сложном деле, как разум, я скорее ваш помощник, чем главное действующее лицо. Работа психотерапевта и пациента будет продуктивной, только если усилия будут идти с обоих сторон, понимаете? Юля отрешённо кивнула. — Что ж, тогда продолжим, – добродушно улыбнулся ей врач и перелистнул страницу блокнота. — Вы пришли сюда по собственному желанию или вас кто-то привёл? — Лёша, Лёш, Лёшенька... Проснись. Поговори со мной, хотя бы ещё один раз. Пожалуйста, проснись, если ты правда любишь меня, если правда любишь наших детей, прошу, умоляю, проснись... Юля никак не могла осознать, что сейчас держится за худое запястье мужа в последний раз. Она всё ещё надеялась, что он с минуты на минуту откроет глаза, сядет на больничной койке и прокашляется, пытаясь избавится от трубки в горле. Но Алексей больше никогда не проснётся – таким было окончательное заключение консилиума лучших умов медицинских специалистов немецкой клиники "Шарите". В этом мире его не держит ничего, кроме аппарата искусственного жизнеобеспечения. Никакие лекарства, никакие новые методы лечения, никакие слова поддержки не вернут его назад. И шансов больше нет. Организм её мужа не смог справиться с ядом химического оружия, и теперь он фактически не жив: токсины фильтрует аппарат искусственной почки, дышит за него ИВЛ, кровь гоняет тоже аппарат. Осталось только решить, когда отпустить его. Медики дали возможность Юле самой выбрать, когда отключить Алексея, чтобы она могла попрощаться с мужем. — Прошу, выйдите.. Я хочу.. Хочу с ним поговорить. Наедине. — Слова давались Юле тяжело. Говорить вопреки нахлынувшим чувствам едва ли возможно, но она должна. Должна поговорить с Лёшей в последний раз. Доктора понимающе вышли, оставив Навальную наедине с мужем и пикающими приборами. Какое-то время она сидела в тишине, подбирая слова. Ей не хотелось говорить с ним о грустном, потому что какая-то иррациональная часть её разума настаивала, что муж всё слышит, и что его последние минуты должны быть счастливыми. Она ведь даже никогда не плакала при нём в палате, только смеялась, читая ему новости, посты в твиттере и новые шутки про его отравление. Надеялась, что такая поддержка поможет вернуть Лёшу к жизни. Не помогла. — Знаешь, я недавно вспоминала, как мы познакомились. — Из последних сил подавляя рвущиеся из глубин души рыдания, начала Юля. — Помнишь, как тогда, в Турции, ты увидел меня в автобусе? И как потом подошёл и сказал, что пропустил экскурсию по старой Анталии, потому что всю поездку смотрел на меня? Я тогда дала тебе случайно свой номер с ошибкой. Поверь, я правда тогда хотела, чтобы ты мне позвонил, честно. А ты нашёл у администратора отеля правильный телефон и всё же мне дозвонился. А помнишь наше первое свидание? В Москве тогда холодно так было, что я потом простыла, а ты приносил мне домой чай в термосе и какие-то шипучие таблетки. Я тогда не знала, где их можно достать, даже подумала, что ты контрабандист, раз принёс мне такие. Помнишь нашу свадьбу? Твои родители тогда опаздывали, и мы сами развлекали гостей, тянули время до церемонии. Я помню, как ты тогда надел мне кольцо на палец. — Юля поднесла руку к неестественно спокойному лицу мужа. — Видишь, Лёшенька, я до сих пор его ношу, и всегда буду носить, обещаю... — Она вопреки своему желанию никак не смогла сдержать слёзы, они закапали прямиком на белоснежные больничные простыни. — Я люблю тебя, милый. Ты знаешь, я так сильно тебя люблю. Дашенька и Захар тебя тоже любят. Они так будут по тебе скучать, ты не представляешь... Юля обняла его, ложась на осунувшуюся впалую грудь, и зарыдала, почти срываясь на отчаянный крик. — Господи, Лёшенька, вернись, я без тебя не смогу! — Она беспорядочно целовала щёки мужа, от которых остались лишь острые скулы. Несколько минут она просто молча обнимала его, иногда вздрагивая в плечах от рыданий. Тихим голосом она продолжила: — Ты прости меня, что я так расплакалась. И вообще, за всё меня прости, хорошо? — Юля сжалась изнутри, сдерживая слёзы. — Не хочу, чтобы твоё последнее воспоминание обо мне было таким. Женские руки опустились к изголовью больничной койки и поправили подушку под головой мужчины. В последний раз. Она поцеловала его в лоб и еле слышно прошептала: — Спокойной ночи, милый. Мы обязательно встретимся на той стороне. Очередной кошмарный сон Юли вновь оборвался на моменте смерти мужа. В очередной раз она обнаружила себя на мокрой от слёз подушке и в объятиях дочери, успокаивающе гладящей её по голове. — Это просто сон, мамочка. — Даша сидела рядом, на папиной половине кровати. Она перебралась сюда после того, как кошмары мамы усилились, и проблемы со сном стали ещё тяжелее. Поддержка дочери помогала быстрее возвращать Юлю обратно в реальность после кошмарных снов и облегчала панические атаки, следовавшие за пробуждением. — Мамуль, — Даша подняла её голову, заставляя посмотреть в глаза, едва заметные в ночной темноте, — тебе нужна помощь. Нам всем нужна помощь. Как бы ты не пыталась нас убеждать, что это скоро пройдёт, но я же знаю, что ты врёшь. Мы ведь твоя семья. — Девушка вытерла слезинку с маминой щеки краешком одеяла. — Мы завтра отвезём тебя к психотерапевту. Если хочешь, я могу побыть там с тобой. Если нет, то я и Захар подождём в коридоре или ещё где-нибудь погуляем. Только ты поедь, пожалуйста. — Я сама пришла. Женщина мрачным взглядом смотрела на психотерапевта, который столь же мрачно оторвал последний листочек со своими записями из блокнота. На том приёме они ещё минут тридцать просидели, пока врач заполнял бумаги и что-то вбивал в компьютер, а Юля проходила какой-то идиотский тест на депрессию, состоящий из цветных квадратиков. Какая глупость. Она что, в детском саду? Эта затея с походом к врачу кажется ей всё более глупой. Ну и что, что картинка на тесте Люшера (так его назвал доктор), оказалась сплошь серо-чёрной. Нормально с ней всё, так ведь и должно быть, да?

***

На следующий день Юля обнаруживает новое, на этот раз явно обеспокоенное, письмо от мужа. "Привет, Ю. Я не хотел сразу вот так вот начинать с серьёзного, но давай я тебе вечером ещё одно, более весёлое, письмо напишу (расскажу, как мне передачку отдать пытались, уверен, тебя рассмешит), но давай сначала поговорим о важном. Мне Даша написала письмо. Рассказала, что с тобой происходит. Заяц, ты почему мне не говорила? Я же у алтаря двадцать лет назад прямым текстом тебе сказал: "Клянусь быть с тобой в болезни и в здравии". А это явно болезнь. Солнце, ты не должна постоянно делать вид, что всё в порядке, если это не так. Я понимаю, что ты не хотела волновать меня, но ты ведь моё всё, сама же знаешь, я поддержу тебя всегда, всем, чем смогу, даже находясь в этой дыре. Я всегда буду с тобой. Пусть не рядышком, но зато в этих письмах. Хочешь, буду тебе динозавриков рисовать, как Захар это в младшей школе нам на открытках делал? Я рад, что ты пошла к психотерапевту. Нам с тобой давно стоило это сделать. Только, прошу, хотя бы перед врачом не делай вид, что всё нормально, а то я знаю, как ты это любишь. Ты же когда палец позапрошлой осенью сломала, в травмпункте не отнекивалась. Вот и тут так же. Тем более не переживай, врач хороший, Даша сказала, что его Кира уже на себе проверяла, надёжный человек. Ты мне пиши, рассказывай, как приёмы проходят. Скучаю по тебе и по твоим объятиям. И по твоим сырникам, если честно, тоже скучаю. С любовью для Йулии от виновника её походов к мозгоправу" Юля в первый раз за много дней искренне улыбается.

***

Через неделю она снова сидит во всё том же уютном кабинете психотерапевта. — Я рад, что вы решили всё-таки прийти ко мне снова. Может, мы с вами в опроснике вернёмся немного назад? А то прошлая беседа у нас с вами вышла не очень продуктивной. — Да, хорошо. — В ответ на утвердительные слова пациентки, врач снова достаёт свой блокнот и щёлкает ручкой, готовясь записывать. — Тогда начнём сначала. Вы хорошо спите? Юля в первый раз отвечает психотерапевту правду.