Соната о хорошем человеке

Обратно в Припять Щербина прибывает позже, чем хотел, но раньше, чем это, видимо, планировалось. Почему-то он совершенно не удивлен тем, что утром снова пришлось ехать на Краснопресненскую и решать ряд мелких остаточных вопросов с Рыжковым, но без Горбачева. И без Чаркова. В последней же задержке перед отправкой виноват только и исключительно Борис, но он не мог бы обойтись без этого. И Щербина не жалеет о потраченном часе ни теперь, ни тогда, когда собранный заранее портфель, слегка потяжелевший с утра, приятно оттягивал ему ладонь на пути к взлетно-посадочной полосе во Внуково. Вертолет сажают недалеко от военного лагеря. И можно было бы еще в Москве заказать отсюда машину, но Щербина предпочитает пройтись. На физическую форму жаловаться ему грех, да и во время этой небольшой прогулки, глядя на опустевшие балконы с высушенным бельем, на занавески, вырывающиеся из плена покинутых квартир через открытые окна, на скрипящие двери парадных и хлопающие на сквозняке ставни, на транспаранты «Мир! Труд! Май!», приготовленные загодя, но так и не нашедшие применения, и детские коляски, брошенные впопыхах прямо у подъездов, Борис еще раз напоминает себе, зачем он здесь. В этом городе-подростке, которому нет и двадцати, есть все, что должно быть, за исключением души. За исключением жизни. Так не должно было случиться. Но случилось. А, значит, Припятью все и должно закончиться. Щербине удалось наладить ликвидацию последствий аварии, где нареканий пока что не имеется, а фронт работ определен. Кому-либо другому придется начинать все сначала. Борис там, где должен быть. В его отсутствие в городе с ночи явно прошел дождь. На подходе к лагерю Борис аккуратно огибает по кривой дуге блестящие неестественной зеленью лужи — в день эвакуации было так же, пигмент из листьев просто вымыло радиацией. И ищет Пикалова, совершенно не ожидая обнаружить его в командном пункте и с трубкой в руках. И с озадаченным выражением при виде, собственно, Бориса. У Щербины нет глупой ревности к тому, что сейчас распоряжения кому-то там, на другом конце провода, отдает полковник. В конце концов, кто, если не он, Борис ведь не мог разорваться надвое, чтобы успевать все и везде. Да и, если подумать, по задумке Москвы — и не должен был. Но вот недоверчивый вид Пикалова, совершенно точно относящийся к нему, а не к информации от собеседника по телефонной связи, несколько напрягает. — То есть он еще на границе, а не отправлен срочным рейсом? — тем временем говорит полковник в трубку и выставляет вбок открытую ладонь, без слов прося Щербину обождать с расспросами. Борис смещается в угол, где иногда работает Легасов, чтобы не нависать мрачной тенью над столом. И даже отсюда явственно слышит в трубке неразборчивое бормотание. — Я уже понял, что вы не знаете. Когда придет та смена, которая знает? Хорошо, я услышал. Через полчаса мы повторно с вами свяжемся… Ну как? — аккуратно положив трубку на рычаг, буднично спрашивает Пикалов уже его обо всем и ни о чем. Борис с пару секунд размышляет, что ответить. Потому что полковник смотрит на него непонятно, поневоле закрадываются сомнения, о чем именно тот вообще хотел спросить. — Если вы о поездке, то в плане ресурсов, пожалуй, удачно. Летчики будут, защита тоже. Вопрос с медикаментами, правда, подвис. Но мы решим. — Но вы остаетесь? А вот это неожиданно. Интересно, откуда Пикалову-то интриги Москвы известны? Неудавшиеся интриги. — Что, меня обратно не ждали? — ернически вопрошает Борис, но выходит просто сварливо. — Объяснитесь. — Да нечего объяснять, — деланно прозаически пожимает плечами полковник. — Просто генерал Антошкин высказал резонное предположение, что сюда пришлют вторую смену, вроде как так положено. Да и наши с ним командировочные листы скоро надо обновлять, что уж про вас говорить. — Передайте генералу Антошкину, — сухо замечает Борис, — что «положено» к данной ситуации неприменимо. Но и неволить я никого не буду, с процедурой знаком. По истечении назначения вы вольны уехать отсюда, операционная группа в Москве организует замену. Это уже моя задача, как скоро. И я с этим помогу, просто напомните за двое суток. — Насколько мне известно, уезжать никто не собирается, — вот теперь полковник не рисуется, он предельно серьезен. — Люди Антошкина так и вовсе листы, где количество рентген фиксируется, вырывают из историй болезни, которые в местном госпитале заводят. Говорят, не могут без неба. — И вы позволяете? — вскидывается Щербина, прекрасно понимая, что речь о тех самых летчиках, которые несколько дней, почитай, почти без ничего над объектом парили, пока не набралось достаточно свинца для внутренней обшивки кабин. — Это военные, Борис Евдокимович, — снисходительно смотрит на него Пикалов. — И принцип «если не мы — то кто» касательно поставленной задачи. Странно, что вас это удивляет, вы ведь больше похожи на нас, чем на гражданское лицо. Хотя это и необычно. Борис на секунду замирает, пытаясь понять, это комплимент такой неуклюжий, что ли? Но мизансцена разбавляется новым действующим лицом, без промедления ступающим в командный пункт. Чертовски раздраженным лицом, надо сказать. — Владимир Карпович, — не замечая Щербины, обращается к полковнику Легасов, в два шага подходя к столу. — Шведский тепловизор еще не доставили, насчет которого Борис Евдокимович распорядился? Он мне нужен. Надо же, замечает Щербина с неким удовлетворением, приправленном слабой улыбкой. О нем здесь за глаза говорят с уважением. Борис бы вполне понял, если бы в разговоре с Пикаловым его назвали просто по фамилии, видел уже, что эти двое явно симпатизируют друг другу. С Антошкиным вот Валерий ведет себя совершенно иначе, но они и пересекаются куда реже. — Еще нет, профессор, — вздыхает полковник, судя по его виду, явно не в первый раз, и устало откидывается на спинку стула. — Но… — С расчетами что-то не то, имеющееся оборудование упорно выдает слишком неточные цифры, я не могу работать в таких условиях, — Валерий стоит прямо и только что не трясет у Пикалова перед носом каким-то листом. Видимо, с теми самыми расчетами. — Мне очень нужен этот тепловизор. — Я понимаю, Валерий Алексеевич, — спокойным, миролюбивым тоном соглашается полковник, и Легасов сбавляет обороты, интересуясь уже спокойнее: — Можно узнать хотя бы, когда его ждать? Позвонить куда-то? — Я уже позвонил. И да, узнать можно. Из воздуха я вам его не достану, но у Бориса Евдокимовича, как известно, совсем другие возможности, — выдыхает Пикалов и, как кажется Щербине, с облегчением кивает Легасову за спину. — Вот, кстати, и он сам. Ученый поворачивается к Борису довольно забавно, вначале замерев на месте, а потом резко крутанувшись вокруг своей оси. Что дается ему с некоторым трудом как минимум из-за малого пространства для маневра. В вертолете, помнится, он и вовсе чуть не упал, сейчас же дело ограничивается ударенной об угол стола коленкой. Судя по гримасе Легасова, это весьма болезненно. — Борис Евдокимович, — растерянно идентифицирует его Валерий, и тут же, без перехода, неестественно ровно интересуется, с силой потирая ушибленное место. — А вы давно вернулись? У Щербины от этого тона коротко дергается щека. Сначала Пикалов, теперь Легасов. Ему тут все же не рады или что? — Недавно. Пришлось задержаться, — пунктирно замечает он, прежде чем воспоминает, что оправдываться, вообще-то, не в чем. — Так что тут произошло, что вы с полковником чуть не подрались за тепловизор? Отсутствующий. — Ровным счетом ничего, — отвечает Пикалов, пока Легасов сердито пыхтит, подбирая слова. — Просто Валерий Алексеевич иногда… торопится. А таможня за ним не поспевает. Думаю, Борис Евдокимович, у вас получше моего выстроится с ними разговор, но я бы предложил все же дождаться прежней смены. Те, с кем говорил я, совершенно ничего не знают, и врать им не имеет никакого смысла. Борис молча соглашается и коротко кивает ученому в сторону выхода из вагончика. Замечает под жарким послеобеденным солнцем прогуливающегося по территории лагеря агента, которого он уже видел, но тот находится далеко, чтобы слышать хоть что-то. Да и скрывать Щербине пока что нечего. Так что пусть и дальше маячит на периферии зрения. И тут, обернувшись к вышедшему за ним Валерию в кои-то веки с пустыми руками и даже без злополучного листа, Борис, наконец, подмечает некоторые изменения в облике Легасова за минувшие сутки. Заметил бы раньше, если бы тот соизволил хотя бы глаза поднять, а не грациозно отираться у стола полубоком к Щербине. — Это еще что? — хмурится Борис и без обиняков подходит ближе, чтобы лучше рассмотреть эти… художества. Кажется, Валерий понимает, о чем он, потому что хмурится не менее угрюмо. — Ничего. Обычная неуклюжесть. Учитывая внушительную шишку на ученом лбу, а также прокусанную нижнюю губу — как он умудрился-то вообще? — Щербине интересно, как же тогда выглядит необычная. Чисто в исследовательских целях, он не лишен простительного любопытства. — И все же, — твердо обозначает он, не давая закрыть тему, подспудно чуя, что не в одной неуклюжести дело. И пусть напряжение, владевшее Легасовым пять минут назад, постепенно сходит на нет, нетипичному нежеланию Валерия говорить могут быть сотни разных причин. А Борис не умеет читать мысли. — Искал то, о чем вы упоминали, — с безыскусной прямотой все же отзывается ученый. И добавляет поспешно. — Когда советовали взвешивать то, что произносится вслух. — И как, много нашли? — с деланным простодушием интересуется Щербина. Нет, подход он всецело одобряет, но методы у Валерия выходят как-то сикось-накось. Он там что, добротный шкаф от стенки отодрать пытался? Легасов смотрит на него крайне озадаченно. — Вы же говорили про стол. Я только его осмотрел… Борис молча возводит очи горе. Сам он нашел как минимум четыре микрофона, не считая лампы. Лампа упала сама. — Ну, хотя бы убедились, что КГБ дело до вас вполне себе есть, — лаконично замечает Щербина и прищуривается. Прослушка в номерах его сейчас интересует мало, с этим пока что ничего не сделать. Понять бы другое: почему Валерий там, в вагончике, так психовал, на полковника чуть ли не кидаясь, а сейчас выдает слова осторожно, будто бы каждое стоит ему денег. Немного, скажем, по копейке, но в совокупности уже на пять больших кружек кваса набралось. Легасов все так же сумрачно кивает и сверлит тяжелым взглядом станцию. Ладно, оставим загадки до лучших времен. Борис точно знает, о чем ученый будет говорить долго, тем более что прояснить все равно надо: — Так что там с тепловизором, Валерий? Я сейчас выясню, где именно он простаивает, это не проблема. Но можете объяснить, почему он нам так срочно нужен? Легасов моргает, будто что-то в словах собеседника его изрядно удивляет: — Я не понимаю, даже с учетом погрешности в замерах радионуклидов в атмосфере… — он осекается, начиная заново. — Помните, я уже говорил об этом пару дней назад? Но раньше я просто подозревал, а теперь уверен наверняка. В расчетах ошибка, — в его голос прорываются досада и бессилие человека, ходящего по кругу. — Или в данных дозиметристов, что вероятнее. Иначе я не могу объяснить, почему за ночь удвоилась радиоактивность выбросов до шести миллионов кюри и возросла температура ядра. Опять тысяча семьсот градусов, да что ж такое. Сколько всего сброшено песка, доломита и свинца? — Четыре тысячи шестьсот тонн, — тут же отзывается Щербина, потому что знает эти цифры наизусть. — Песочное одеяло… — задумчиво тянет ученый. Глаза у него воспаленные — и несчастные. — Если пойдет расплавление ядра, и урановое топливо вместе с циркониевой оболочкой примкнут к лаве… — Валерий, — морщится Борис, готовый внимать ученому, но все же с необходимым подстрочником перевода с академического на человеческий. — Покороче. — Если покороче, — послушно, даже кротко соглашается Легасов, — время еще есть. Но проблема никуда не денется. — Было бы глупо рассчитывать, что что-то из этого, — Щербина отрывисто указывает рукой в сторону треклятой станции, — рассосется само. Что до вашего… одеяла — заметьте, я пока даже не спрашиваю, что это — когда им следует озаботиться? — Через пару недель. Борису очень хочется уточнить, это максимально неблагоприятный прогноз или же уже сокращенные цифры, но он думает, что даже если Валерий сказал ему сейчас так, как есть, не преуменьшая, это все равно еще слишком далеко. Две недели, пройдут все майские, все вернутся на работу, а, значит, что бы там ни было, получить это будет куда легче, чем в праздники.

***

Ничто не предвещает перемен в размеренном рабочем дне в Припяти, когда вечером, вернувшись в вагончик за тем, чтобы забрать вещи и уже отбыть в гостиницу, Борис чувствует дежа вю, вторично обнаруживая Пикалова за рабочим телефоном. — … номера минские? Точно? Подождите минуту, — полковник прикрывает динамик и заинтересованно поворачивается к нему. — Борис Евдокимович, а вы ждете кого-то? — Конечно, — сардонически отзывается Щербина. — У нас же здесь внеплановое собрание партийно-хозяйственного актива, разве не видно? — Пикалов на подначку не ведется, и Борис добавляет. — Все, кто мне нужны, здесь. Не понимаю, кого еще я мог бы ждать. Тем более лично. — Просто на южном блокпосту задержали женщину. И она рвется сюда, «к самому высокому начальству», — изучающе смотрит на Щербину полковник, будто бы по такому скудному описанию Борис всенепременно должен догадаться, о ком речь. — Говорит, это важно. Фамилия — Хомюк. Разрешения нет. — Точно не местная? — без интереса спрашивает Борис. — Ловили ведь уже припятчан по границе периметра, и всем им тоже самого главного подавай. Только их «важно» относится к чему угодно — в рабочий кабинет попасть, попугая из квартиры забрать, заявление оставить, — но не к тому, что действительно имеет значение. Не говоря уже о тех, кто ломится в город через блокпосты чуть ли не на спор, потому что временный характер эвакуации перерос в постоянный, а люди — далеко не идиоты. Вы ведь сами рассказывали мне об этом. — При ней обнаружили чертежи станции. И какие-то расчеты плюс удостоверение члена академии наук Белорусской ССР, она физик-ядерщик, — качает головой Пикалов. — Пригрозили арестом за попытку проникнуть на режимный объект, не подействовало. Не похоже, чтобы это было просто любопытство. — Ладно, посмотрим, кого вы там поймали, — скептично отзывается Борис, уверенный, что ничего значительного эта академик, рвущаяся в Припять, привнести не сможет. А чертежи… что чертежи, здесь половина города — атомщики. — Мы с Легасовым будем в гостинице, в конференц-зале. Приведете ее туда.

***

Появление в Припяти Ульяны Юрьевны Хомюк из белорусского Института ядерной энергетики при том, что он об этом предупрежден, все же застает Бориса врасплох. Хотя Щербина пытается воспринять перемену стоически: им нужен физик-ядерщик, особенно Валерию, у которого что-то там не сходится. И можно считать удачей, что означенный физик под конвоем Пикалова придет к ним сам, потому что из Москвы почему-то не торопятся направить сюда хоть кого-то. Валерий, по дороге в гостиницу выкуривший подряд две сигареты, но на этом не остановившийся, не мается пустым ожиданием, а, пользуясь случаем, говорит правильные, в общем-то, вещи о радиационной разведке на большей площади (правда, пешей, Щербина предлагает все же задействовать вертолеты, потому что прибор, как сообщил Пикалов, успешно доработали). Они увлеченно смотрят в расстеленную по столу на манер скатерти карту, орудуя маркерами с двух сторон, чтобы вывести наиболее зараженные области, так что Борис даже забывает на время, что они здесь не за этим. Однако стоит Пикалову войти в зал, причем на полшага позади сопровождаемой, как Легасов отвлекается от диалога с Борисом с пугающей скоростью, всецело переключая внимание на их гостью. Которая не тратит время на реверансы и безапелляционно заявляет: — Вы должны знать то, что знаю я. Потому что вы не разобрались с аварией, вы лишь тушите пожар. Меж тем как все куда хуже, чем кажется. Щербина, в этот момент отпивающий подстывший кофе, благоразумно отставляет чашку подальше. Номер «человек-фонтан» в присутствии этой самоуверенной девицы он позволить себе не может. Ульяна Хомюк претензионным замечанием не ограничивается и говорит «Вы подумали, что это умно, но вы ошиблись» обо всей их операции с тушением реактора с таким видом, будто отчитывает нерадивых студентов. Борис садится поровнее в кресле, чтобы прервать ее, когда Хомюк перестанет выдавать словесную очередь, будто из пулемета, но это не так-то просто сделать, потому что на него даже не смотрят. Пламенная речь адресуется только и исключительно Легасову, схватившемуся за очередную сигарету. — …Завал реактора потушит огонь. Но температура в итоге возрастет, уран расплавит песок и… — Я учел это, — возникает ученый, но не закипает в безмолвном отрицании всего и вся, а покладисто парирует в тон. — Бетонную подушку можно укрепить. Но пройдет месяц, прежде чем она расплавится, температура достигнет две тысячи восьмисот градусов, а топливная масса прожжет корпус реактора и через подвалы уйдет глубоко в грунт. Борис переводит взгляд на лицо Валерия, сейчас умеренно-обеспокоенное по сравнению с дневными переживаниями касательно тепловизора. Так вот что он там считает. Вот почему песочное одеяло ему не нравится. И еще Щербина немного, совсем немного улыбается: «через две недели», значит? Зря он в Легасове сомневался, тот прекрасно освоил политическую математику. — Сейчас наблюдается скачок температуры к прежнему значению, но, вероятно, виновата погрешность приборов… — Это не скачок, а экспонента. И у вас нет этого месяца, — чеканит Хомюк с неожиданной настойчивостью и разворачивает перед ними чертежи АЭС. — У вас примерно три дня. Валерий с тихим пораженным вздохом склоняется над листами и, хмурясь, быстро проглядывает глазами свои же пометки. А потом озадаченно смотрит на чертежи. Снова на листы. — Вы не поняли, — медленно, но без превосходства в голосе констатирует Хомюк. — Бетонная подушка — не самое страшное, топливо дойдет до нее действительно через месяц, может, даже через пять недель. Но сперва оно прожжет биологический щит здесь, в этих точках, — палец скользит по чертежу, безошибочно находя мелкие отметки, которых не видно. Ульяна Юрьевна явно не раз изучала чертежи. А они… — Вы не подумали о баках-барботерах. — Персонал станции подтвердил, что резервуары почти пусты, — отметает это предположение Легасов, но Хомюк явно не менее упряма и с нажимом выделяет: — Они были почти пусты. Посмотрите на схему слива воды к барботерам. Я думаю, все трубы в здании повреждены взрывом, а раз целые сутки с момента аварии на станции тушили пожар… — Рукава были подсоединены всю субботу, их сняли лишь к вечеру, — подает голос Пикалов, смотря на Легасова с таким видом, будто ждет опровержения. А Валерий выглядит откровенно потерянным, позабыв и про сигарету в руках, и про свои бумаги, в которые он смотрит невидящим взглядом. Потому что мыслями, и Щербина это понимает, Легасов сейчас не здесь, а во временном отрезке двадцать шестого апреля, перебирает в памяти все их разговоры, чтобы припомнить, неужели он и вправду даже намеком не касался этой темы. Борис знает, что Валерий ничего не найдет. В ту субботу оба они были слишком заняты сначала пониманием масштабности катастрофы, затем доставкой материалов, потом — уточнением, нужен ли свинец и, наконец, тупиковыми спорами об эвакуации, которые тогда ни к чему не привели. Ни один из них не подумал про пожарные машины. Но Легасов не дает себе права на ошибку, и в этом он такой… настоящий. — Понятно, — прикрыв глаза, ученый разово затягивается сигаретой и не глядя топит ее в пепельнице: слишком нервничает, чтобы курить. — Они продолжали лить воду в реактор все это время, хотя от него ничего не осталось. Теперь придется откачивать все в пруд-охладитель, причем срочно. К тому же, не думаю, что станция находится сильно выше уровня грунтовых вод. Если все это протечет в грунт, то отравит бассейн Днепра и создаст критическое положение на такой территории, что дойдет до Черного моря, и этого я опасался, но позже… Потому что прежде, чем это случится, — продолжает Валерий почти без паузы, — топливо все равно наткнется на барботеры. А это тысячи кубометров воды в закрытых отсеках. — Теперь вы понимаете, почему я здесь? — Хомюк смотрит прямо на Легасова, снова начисто игнорируя присутствие других людей в комнате. Борис, оставаясь пока что простым наблюдателем, уже успел сделать вывод, насколько эта женщина похожа на Валерия: они и говорят-то на одном языке, не то, что с ним. Да они определенно стоят друг друга: один вопреки всякой логике и здравому смыслу лезет к реактору, другая — прорывается в оцепленный город, и блокпосты ей не помеха, равно как и губительный фон радиации. И вместе с тем Хомюк, в которую Щербина недовольно вглядывается исподлобья, лишена наивности и робости, столь присущих Легасову. И этим очень похожа на самого Бориса, к неудовольствию последнего. — Сильный выброс пара. Но, вероятнее всего, взрыв, — тем временем убито говорит Валерий. — И намного мощнее того, что уже случился. Причем взрыв затронет и три оставшихся неповрежденными реактора, ведь там общие коммуникации. — А последствия для людей? — подает, наконец, голос Борис, которому надоедает наблюдать однобокое интегрированное взаимодействие сработавшейся двойки, в котором он улавливает преступно недостаточно. Валерий кладет руку на свои расчеты, сжимая ладонь и этим комкая бумагу: — Европа будет непригодна для проживания еще сотню лет. Но в первую очередь это затронет то, что совсем рядом. Украину и Белоруссию.

***

Ульяна Хомюк оказывается в своем деле энтузиастом ничуть не меньшим, чем Валерий. Она сосредоточена на катастрофе так сильно, что даже не обращает внимание на появившуюся под носом чашку кофе, которую Борис, внутренне покривившись, сооружает ей лично, желая хоть в чем-то быть полезным процессу. Напрасно. Ульяна жеста галантности попросту не замечает, а вот Легасов чуть погодя едва не переворачивает чашку в процессе их хаотичных расчетов. Хомюк вообще удается загнать спать только после того, как они с Валерием, устав нависать над картой двумя коршунами, размещаются рядом, спорят о чем-то и ожесточенно перечеркивают бумагу, но частично доводят до ума какую-то матрицу. Для Бориса, во всяком случае, это выглядит, как таблица совместимости, где в верхней строке и крайнем столбце написаны одни и те же буквы, а вот на пересечении происходит нечто, что однозначно не выводится или выходит у ученых диаметрально противоположным. Пикалов с молчаливого одобрения Щербины учтиво уводит отчаянно зевающую Хомюк, чтобы разместить их ночную гостью в гостинице. Борис бы и так не стал этому противиться: не заставлять же человека, ехавшего сюда часов семь, не меньше, еще четверть суток добираться обратно по темноте, так и заснуть за рулем недолго. Но теперь это не имеет ровно никакого смысла, потому что академик Хомюк никуда не уедет. И не только завтра. — Валерий, — оборачивается в дверях Ульяна Юрьевна, и Щербина определенно готов высказаться, потому что у мозгового штурма должен быть предел. Она же клюет носом над расчетами, неужели сама не видит? Да и Легасов не лучше. Что они сейчас в таком состоянии насочиняют, ерунду, которую завтра только в утиль спустить? — Не забудьте посчитать вариант, при котором цирконий не прогорел. — Да… — заторможенно отзывается Валерий, находя, по-видимому, тот самый вариант в черновиках расчетов, и, обводя нужную строку в рамку, продолжает, не поднимая головы. — У меня он записан, товарищ Хомюк, не беспокойтесь. Товарищ Хомюк с секунду отчего-то выглядит расстроенной. А потом скрывается в гостиничном коридоре. — Решение заливать пожар было неправильным? — едва дождавшись, когда за полковником захлопнется дверь, спрашивает Борис. Он не интересуется тем, почему Легасов не подумал об этих барботерах, и вообще далек от того, чтобы упрекать ученого, когда тот и без того себя казнит. Борис просто хочет знать больше. Как и всегда. — С точки зрения локализации аварии и в условиях тех данных, что у них были, они действовали грамотно, — издалека начинает Валерий, и Борис настораживается от его столь нетипичного поведения. — В машинном зале наверняка было и масло, и водород, который охлаждает обмотку турбогенератора. Если бы от малейшей искры загорелся генератор, пожар распространился бы по всему турбинному залу. А это не только потенциальный пожар оставшихся трех реакторов, один из которых в том же помещении, что и разрушенный, и не был на тот момент остановлен, но и весьма вероятный новый взрыв внутри уже нашего четвертого энергоблока. И похлеще первого. Представили? У Щербины с фантазией все хорошо. Пересчет идет в количестве доставляемых Легасову материалов, пока мозг додумывает и про как минимум удвоенную радиацию, а, значит, и ускоренную эвакуацию, которую пришлось бы проводить ночью. Неорганизованно, наспех, с неизбежной утечкой информации. Горбачев бы не пошел на это. — Во всяком случае, разрушения третьего блока не последовало, — вздыхает Валерий, по-своему поняв его молчание. — Но… то, что было эффективным для него, как мы теперь знаем, оказалось губительным для пострадавшего реактора. Кроме того, пожарные добавили радиационного пара от раскаленной двуокиси урана, не говоря уже о высвобождении кислорода, поддерживающего пожар. Вот почему он тушился так тяжело и, по сути, только на крыше реакторного отделения третьего блока. Борису этот экскурс в ретроспективу начинает напоминать задачу, не имеющую ответа, потому что тот недостижим. Или какой-нибудь бесконечный цикл. Бывает же такой? — Нет однозначно плохих решений, — эхом к его мыслям вторит Легасов. — Не здесь. Однозначно хороших тоже нет, — подумав, как-то горько добавляет он. — Эвакуировав Припять, гася пожар, занимаясь теперь барботерами и завтра — чем-то еще… Мы уже проиграли. Что бы мы ни делали… — …этого недостаточно. Борис еле удерживает рвущееся с языка «В этом виноват не ты». Потому что если ученый что-то вбил себе в голову, выбить это оттуда будет очень и очень тяжело. И явно не в конференц-зале, где в виду прослушки возможности Щербины ограничены. Валерий и вправду выглядит убито, даже водит ручкой по строчкам так, что видно, где сбивается с мысли и начинает сначала. Еще Легасов аккуратно, как он думает, бросает на Бориса пару коротких взглядов и, убедившись, что ответов от него больше не требуется, утыкается в таблицу, сердито вернувшись на пару строчек выше. То ли перепроверяя, то ли не удовлетворившись тем, что там уже написано. «И это его ты хотел убрать из Припяти куда подальше?  — иронически вопрошает себя Щербина, хотя поводов для иронии и нет никаких. —  Да скорее Антошкин все-таки загремит в госпиталь, как и опасается Пикалов. А Легасов — нет, Легасов останется. Не потому даже, что тонущее судно последним покидает капитан, а здесь еще неизвестно, кто на самом деле у руля. Формально — ты, да, а по факту — без этого конкретного ученого напоролся бы на мель едва ли не сразу. Нет, мифическое капитанство тут не при чем. Просто Валерий вообще не верит, что может уйти. Что он имеет такое право». Борис все это прекрасно понимает. Но не попробовать все же не может. — Профессор Легасов, — зовет он ученого, и тот, расправляя скомканные листы, отрывается от своих бумаг, безупречно среагировав на официальный тон. — Товарищ генеральный секретарь уполномочил меня выразить вам благодарность за вклад в ликвидацию аварии и предложить передислоцироваться в Москву, чтобы консультировать коллег оттуда. Удаленно. Валерий хмурится. Открывает было рот, но под выразительно-предупреждающим взглядом Щербины осекается. Задумчиво направляет ладонь сначала в свою сторону, потом в сторону Бориса. Вопросительно поднимает бровь. Щербина качает головой. Потом понимает, что вопрос мог быть и не о том, уезжает ли он сам, а в том, предложили ли Борису в принципе такие же отступные. Зная Легасова, тот вполне мог подразумевать второе. Ладно, придется вслух. — Поскольку я продолжу и дальше возглавлять комиссию на месте, мы можем решить все сейчас, а не дожидаться формальной процедуры направления запроса в Москву. Тем более, если будут показания из медсанчасти, на посещении которой всей комиссии, без исключений, я буду настаивать. Страна заботится о своих людях, Легасов, — Борис даже почти не кривится на этой фразе, хотя там явно пропущена частица «не». — Вам не нужно брать на себя больше необходимого. Вы и так порядочно задержались, — добавляет он уже лично от себя и не врет ни единым словом. Ученый и вправду свою миссию сполна выполнил. И давно перевыполнил, не только показательно доказав, что произошла катастрофа, но и выстроив от и до схему тушения пожара. Если копнуть чуть глубже, Легасов здесь вообще по его вине. Эгоистично было бы настаивать, чтобы так все и оставалось. Валерий, поняв, что продолжения не будет, увлеченно мотает головой. — Моя работа здесь не окончена, — явной отсылкой к тому их давнему диалогу у столовой говорит он. — Кроме того, в Москву пробы и отчеты будут приходить с задержками. Предпочитаю не тратить время. И работать своими руками. И когда он смотрит на Бориса прямо и открыто, то мимолетно улыбается, будто чему-то действительно рад. Призрак этой улыбки, кажется, виден даже когда Валерий увлеченно закапывается обратно в бумаги. С завидным энтузиазмом, а не заторможенно, как после ухода Хомюк. Будто то, что Борис остается, придало ему сил. И на одну загадку становится меньше. Вот так просто. Легасов просто перенервничал. Щербине не то, что не были рады при встрече, его, как это ни странно (бывают и более существенные задержки), просто уже не ждали. Борис же сам сказал: вечером. А прилетел, почитай, в полдень следующего дня. Отсюда и взвинченный Валерий, и замученный Пикалов, непривычный к тому, чтобы его так часто дергали по одному и тому же вопросу. Но, меж тем, почему-то позволяющий Легасову эту маленькую вольность. Борис смотрит на макушку ученого укоризненно, но невольно улыбается тоже. А потом вспоминает скользкую ухмылку Чаркова на словах о Легасове. Хорошо, что вмонтированные жучки пишут только звук, а не картинку из конференц-зала. Почему-то Щербина уверен, что картинка, при всей своей незначительности, зампреду КГБ бы очень и очень не понравилась. А раз так, можно закрепить эффект. Борис и без того с самого приезда не может расстаться с тем, что, собственно, и не его вовсе. — Это ваше, — говорит Щербина, кладя на стол легасовские отчеты, с которыми ездил в Москву. Сверху, отдельно и самобытно, покоится сложенный в несколько раз лист. Лист Валерий, вне сомнений, узнает. И пока он не ляпнул что-нибудь не то, Борис небрежно замечает: — Мне весьма пригодились ваши наброски. Грамотные, короткие и цельные. Можете ведь донести мысль, когда хотите. Так, что сомнений в правдивости ваших выводов не возникает. Ученый переводит взгляд с листа на невозмутимого Бориса. Щербина серьезно кивает в ответ и вторично лезет в портфель: — Да, и это тоже ваше. На стол поверх бумаг ложится белая пачка с синими буквами. Да уж, болгарские «BT» определенно классом повыше того, что Легасов обычно курит. Но прежде, чем Валерий успевает открыть рот и скованно поблагодарить, Щербина следом достает и другую пачку, красно-белую. Протягивает ее еще этаким щегольским жестом, явно одобрения ждет. А Валера не знает, что и сказать. Не доводилось ему раньше «Marlboro» себя баловать. И, глядя на Бориса, он точно знает, что это заграничные, а не сделанные по лицензии в каком-нибудь Кишиневе. И, чем черт не шутит, вряд ли даже финские. Хотя и финские просто так не купишь, не говоря уже об американских, такие только в «Березке» продают внешникам и дипломатам. Борис ловит эту откровенную растерянность, подмечает ладонь ученого, метнувшуюся в карман — к потрепанной жизнью зажигалке — и долгим пристальным взглядом провожает то, к чему Валерий все же потянулся первым — к листу на столе, а не к сигаретам там же, чтобы убрать стихи во внутренний карман армейской куртки, наброшенной поверх пиджака. Вот и молодец. — Ну что, Валерий Алексеевич, — мягко и сдержанно интересуется он, не позволяя себе ни паники, ни даже намека на упрек. — Займемся нашей дополнительной проблемой? Я же правильно понял, вы хотите доделать таблицу? — Матрицу. Да, мне нужно ее доделать. Но… «Но чем вы-то можете в этом помочь?» — огромными буквами написано у Легасова на лице, не считая множественных знаков вопроса в конце. Борис, увы, его скепсис разделяет. Ничем. Поэтому помогать он будет не в этом. — Вы займетесь матрицей, я, тем временем, — картой. Уж чтобы нанести на нее данные, особых мозгов не нужно, — с веской иронией над собой замечает Щербина. И добавляет строго. — Я управлюсь быстрее, это очевидно. Но учтите, дольше часа сидеть над этой матрицей я вам не дам. Уж лучше утром досчитаете вместе с товарищем Хомюк, если не уложитесь. Я знаю, что у нас мало времени, Валерий… Алексеевич, — предупреждающе поднимает он ладонь, отметая возражения. — Но у нас еще много дел. И если сегодня клевала носом она, а завтра эстафету подхватите вы, мы вообще ничего не успеем. Я доступно излагаю? Легасов чуть наклоняет голову, не то кивок, не то отрицание, и весьма явственно фыркает. Но не спорит. Сдвигается в угол, чтобы не мешаться, и тяжело сопит над матрицей, время от времени вычеркивая лишнее. Борис же придвигает к себе выписки дозиметристов и утыкается в карту.