la mer

«Всё циклично. Море вечно. Звёзд коварность в нём сгорает, и песчинкою ничтожной человека интеграл — в суетливости гонимый… Может, в бездне скрытность Рая? Отчего же чайка стонет так по-женски между скал…» © Ч. И

В чароитовой глади утопится лунный серп, мир до первых лучей будто слеп, непроглядно сер. Глубоко, возле самого дна зародятся волны, побегут хороводиться с ветром и кружева беспокойным прозрачным рукам разрешат срывать, груди гребней от пенных одежд избавлять фривольно, в шелковистую гальку вжимать водяной спиной, зябкость зимнюю, капля за каплей, менять на зной — до кипения соли в подкожных сетях-сосудах. Разбиваться на брызги, на тысячи мелких «я», диамантовой крошкой в падении вверх сиять, разделённо безумствовать в ветреных ласках блудных. К ним в агонии ревности чайки летят, кричат — в каждом пёрышке белом оставил мистраль печать амортенцией запахов, прытью воздушных танцев. Им бы в токах прохладных, где чувственный парадиз, распластавшись, парить и парить, не спускаясь вниз, навсегда в средоточии неги и грёз остаться. Но отчаянье чаячье, вязкое, как туман, гонит мстить, оставляя на водах десятки ран, рассекая упругую плоть уголками крыльев. Только дерзким разлучницам к боли не привыкать — их давно гнев огня выносить приучил закат, и касания злые экстаз остротой усилят. Полутьма в полусвет незаметно перетечёт, солнцем тронуты, шалости станут почти не в счёт, успокоится море, утихнут, задремлют птицы, день подарит янтарь чароиту холодных вод. Но наступит пора — деспотичное торжество раннеутренней жажды нахлынет... и воплотится.