Complicated

Большинство людей ненавидит возиться с бумагами. Это слишком скучно, слишком утомительно и неинтересно. Но Найл Док никогда не был «большинством», ему действительно нравилось писать отчеты, особенно ночью, когда все давно спят. Это было странно успокаивающе: сидеть при свечах, медленно и спокойно курить, попивать терпкое вино, а иногда и что-нибудь покрепче — Найл всегда уважал хороший виски. Обычно это помогало привести мысли в порядок. Но сегодня все не так, как обычно. Трясутся руки. С чего бы это? Найл — командор и не имеет права на слабость. Он — лидер. Он должен быть сильным, решительным, подавать всем пример. Как бы он ни надеялся, отчеты так и не помогли ему успокоиться. И чья это вина? Никто бы не догадался. Встречи с матерью и сестрами всегда были неприятны для Найла. Не то чтобы он не любил свою семью, нет, напротив, он их обожал. Просто это было так... Найл вздыхает, выхватывая папиросу из пачки — он уже выкурил слишком много, но ему нужно еще и еще. Отец Найла был разведчиком, и после его гибели мать ожесточилась. Найлу тогда было всего шесть, младшей сестренке Нине — три, а мать была беременна Николь. Найл был единственным сыном, старшим ребенком в семье, и на него возлагали большие надежды. Он должен был вырасти, стать надежным и сильным, чтобы позаботиться о них. Обо всех. Это стало главной причиной, по которой он выбрал Военную полицию. Так его родные могли быть в безопасности, тут, за стеной Сина. Мать опять была чем-то недовольна. Иногда она была милой, но все же большую часть времени постоянно его в чем-то упрекала. И хотя она всегда говорила, что будет гордиться им несмотря ни на что, Найл никогда не забудет того горького разочарования, мелькнувшего на ее лице, когда он впервые сообщил семье о том, что примкнет к Военной полиции. А ведь именно она настаивала на этом выборе! Наверное, мать хотела, чтобы он пошел наперекор, присоединился к разведчикам, стал настоящим мужчиной, как его отец. К несчастью, сегодня был один из тех дней, когда мать была не в лучшем расположении духа. И потому она делала то же, что и обычно — пилила и критиковала. Предполагалось, что это будет прекрасный день в семейном кругу: Найл, мать, сестренка Николь со своим женихом, Нина с мужем и их трехлетним малышом. Но вместо этого мать постоянно ворчала, что пора бы ему взять пример с сестер, что он должен найти себе хорошую девушку, жениться, иначе так и состарится в одиночестве, ведь с его-то рожей выбирать особо не приходится. Не то чтобы Найл питал какие-то иллюзии по поводу собственной внешности. Он знал, что не так красив, как Эрвин, или обаятелен, как Марло. Он всего лишь обычный парень, да, не слишком уж высокий и симпатичный, и ему действительно нужно кого-то найти… Он знал, что мать любит его, но иногда ее слова заставляли его чувствовать… Чувствовать что? Разочарование? Обиду? Злость? Бессилие? Все сразу. Бумажная рутина так и не помогла отвлечься. Найл перечитывает отчет снова и снова, прежде чем до него доходит, что он просто бездумно бегает глазами по строчкам, не понимая ни слова. Он снова думает о семье. Возвращается к чтению, но мысли вновь крутятся вокруг одного и того же. В глаза будто песка насыпали. Найл знает, чего хочет… но не может себе этого позволить. Он шумно выдыхает, откидываясь на спинку стула. Все это слишком сложно. Найл знает, что не красавец, но гордость мешает попросить о помощи, особенно когда дело касается личного. Как же это унизительно, черт возьми! Но ему это нужно. Он закрывает глаза, роняя голову на руки, и глубоко вздыхает, прежде чем собраться с силами. Ему нужна вся его выдержка, чтобы выглядеть уверенным в себе человеком. Найл поднимается, подходит к двери и резко открывает ее. Солдат, стоящий на посту перед кабинетом, успел задремать, привалившись к стене. — Эй! — резко окликает его Найл. Мальчишка вздрагивает, смотрит испуганно и краснеет, замечая, насколько сердитым выглядит его командир. Впрочем, Найл почти всегда выглядит сердитым, даже если это не так. — Да, сэр? — спрашивает немного нервно. — Вызови сюда командора Смита. Скажи ему… — Найл облизывает губы, чувствуя, как заходится сердце, и пытается подобрать слова. — Скажи ему, что я готов обсудить предложение, сделанное неделю назад. Мальчишка моргает, явно сбитый с толку. — Но, сэр… Уже поздно. — Еще нет и полуночи. — Найл хмурится. — Командор Смит еще точно не спит, так что найди его и приведи сюда. После можешь быть свободен. — Есть, сэр! — Постовой кивает. К счастью, в эти дни Эрвин в пределах Сины. Как и каждый год, военные командиры прибыли в столицу в надежде вытрясти лишнюю копейку для своих войск. Эти балы — ярмарки тщеславия, полные лизоблюдов. И Найл, и Эрвин, и Пиксис весьма преуспели в этом искусстве, хоть и терпеть это все не могут. Найл осторожно прикрывает дверь и возвращается к столу, прикуривая сигарету дрожащей рукой. Черт, как же стыдно и унизительно! Это все вина Смита! Когда этот белобрысый ублюдок прибыл в столицу, Найл пригласил его к себе пропустить по стаканчику. И Эрвин согласился, хотя прежде всегда отвечал отказом. Найл пригласил просто так, по привычке, уже зная, что услышит в ответ. Но Эрвин сказал «да», и это выбило из колеи. Если бы не это предложение, Найл не сидел и не ждал бы его сейчас, чувствуя себя таким униженным и уязвленным. Короткий стук, и Найл чувствует, как руки начинают дрожать еще сильнее. Он тушит сигарету и направляется к двери, стараясь выглядеть собранным. Выходит не очень, но ему наплевать. Он открывает и видит перед собой Эрвина. Очевидно, что командор разведки не спал, когда за ним послали, потому что выглядит до отвращения идеально в своей отглаженной форме. Найл ловит холодный взгляд голубых глаз и чувствует, как из легких словно разом выбили воздух, теряется, как и множество раз прежде. Он замирает на мгновение, прежде чем отодвинуться в сторону, прочищает горло и тихо говорит: — Проходи. На губах Эрвина играет легкая усмешка. Найл должен был знать — все будет не так-то просто. — Прежде чем я войду, не мог бы ты напомнить, о каком предложении идет речь? Найл чувствует, как горит лицо, и, пытаясь скрыть смущение, сердито фыркает: — Ты прекрасно знаешь, о каком! — Не припоминаю, — издевательски бросает Эрвин. — Если ты не скажешь, то я просто уйду. Найл стискивает челюсти и нервно сглатывает. — Ты сказал… Ты сказал, что можешь дать мне… то, что мне нужно. Ему даже не нужно видеть лицо Эрвина, чтобы понять, что тот самодовольно ухмыляется. — Да… кажется, что-то такое было. Так что именно тебе нужно? Найл бросает на него сердитый взгляд. — Ты действительно собираешься заставить меня произнести это вслух, сукин ты сын?! — Я могу развернуться и уйти прямо сейчас, сделав вид, что этого разговора никогда не было, — слегка приподняв одну бровь, замечает Эрвин. — Ладно, ладно, — шипит Найл сквозь зубы. — Я хочу… Я хочу, чтобы ты сделал то же, что и в прошлый раз, и многое другое... Эрвин улыбается и соглашается: «Хорошо», а затем тянется к Найлу и ласково треплет его по щеке, словно пытается успокоить испуганное животное. Найла переполняет благодарность за то, что тот не говорит что-нибудь вроде «хороший мальчик», иначе это было бы еще более унизительно. Одна часть Найла хочет оттолкнуть ласкающую его руку, другая — прильнуть к ней еще сильнее. Эрвин заходит в комнату и запирает дверь. Найл рад этому, потому что меньше всего хочет, чтобы кто-то нарушил их уединение. Медленно и уверенно Эрвин подходит к его столу, садится в его кресло. Ведет себя так, словно он тут хозяин. Это злит, чертовски злит, но, прежде чем Найл успевает сделать замечание, Эрвин говорит: — Мы должны договориться о правилах. — Что? О каких правилах? — Я должен знать, что с тобой все в порядке. И нам нужно выбрать стоп-слово. Мне сказали, что это важно. — Тебе сказали? — Найл просто в ярости. — Ты рассказал о нас кому-то, скотина? У кого ты попросил совета? У рыжей сумасшедшей бабы или у мелкого беса из подземных трущоб? Эрвин слегка приподнимает одну бровь, очевидно, эта ситуация его чертовски забавляет. — Ты называешь Леви бесом? — Я задал вопрос! — Не беспокойся, я никому не скажу. Никто не узнает, что Найл Док любит, когда его ставят на колени. Найл сжимает челюсти до хруста. — Ублюдок, я... — Найл, — спокойно перебивает его Эрвин. — Здесь только мы двое. Только ты и я. И мы оба знаем, что это правда. Можешь не оправдываться. Найлу чертовски хочется врезать Эрвину, но он не делает ничего, и тот продолжает: — А теперь скажи мне, каким будет наше стоп-слово? — Разве это не может быть просто «остановись»? — Это действительно ужасно, обсуждать такие вещи. Эрвин отрицательно качает головой. — Нет, ты можешь умолять меня остановиться, хотя на самом деле не будешь этого хотеть. Нужно выбрать какое-то слово, которое обычно не вспомнишь в такой ситуации, что-то простое, что легко запомнить, что-то значащее для тебя... Найл открывает рот и, прежде чем успевает подумать, говорит: — Как насчет «Майк»? Эрвин удивленно замирает и какое-то время они просто смотрят друг на друга. — Да… Я думаю, «Майк» будет хорошим стоп-словом. Если что-то пойдет не так, я хочу, чтобы ты произнес его, и я остановлюсь, хорошо? Найл только кивает. — Молодец. — Эрвин плотоядно облизывается и ухмыляется, а затем следует короткий приказ: — С этого момента я для тебя «сэр», тебе все ясно? Найл стискивает зубы, пытаясь подавить приятное щекочущее чувство внизу живота, вызванное последней фразой. Но самодовольный ублюдок прав — здесь только они вдвоем, ему не перед кем оправдываться. — Да, сэр. Эрвин наблюдает за Найлом, по-хозяйски развалившись в его кресле. — Снимай одежду, командор Док. Не до конца осознавая, что делает, дрожащей рукой Найл нащупывает пряжку ремня и расстегивает ее. О, как же он ненавидит все это! Ненавидит свою слабость, ненавидит издевательскую ухмылку на лице Эрвина. Ненавидит и обожает одновременно. Эрвин смотрит пристально, ощупывает взглядом каждый миллиметр его угловатого, нескладного тела, и это заставляет Найла чувствовать себя неловко. Не отводя глаз, Эрвин хватает бокал с виски, стоящий на столе, и делает глоток. — Это мой виски, ублюдок, — рявкает Найл, снимая рубашку. — Да неужели? — Эрвин смотрит на бокал, снова на Найла, отпивая вновь. Найл лишь сердито фыркает и наконец избавляется от штанов, оставаясь совершенно обнаженным и уязвимым. — Ну, и чего ты ждешь? Иди сюда. Щеки вспыхивают багровым румянцем, когда Найл делает первый шаг навстречу командору разведки. — Не так, — голосом, не терпящим возражений. — Ползи ко мне. Найл покрывается красными пятнами, когда наконец опускается на четвереньки и делает то, что приказал ему Эрвин. И когда оказывается между широко расставленных ног, то инстинктивно трется лицом о хозяйское колено. Эрвин одобрительно хмыкает и улыбается почти ласково, запускает руку ему в волосы, нежно гладит по щеке, большим пальцем обводит линию бровей, скулы, спускаясь к приоткрытому рту. И когда его палец касается губ, Найл нетерпеливо скулит, облизывая и посасывая свою добычу. Он думает, что выглядит сейчас чертовски нелепо, но отмахивается от этих мыслей. Все потом, сейчас он будет этим наслаждаться. Жутковатая улыбка мелькает на лице командора разведки, прежде чем он вцепляется в волосы Найла, с силой оттягивая назад, заставляя запрокинуть голову, и начинает трахать его глотку сразу тремя пальцами. Найл издает прерывистый стон и старательно обводит пальцы языком У него уже каменный стояк, да и на штанах Эрвина видна красноречивая выпуклость. — Какой у тебя нетерпеливый, жадный рот, командор Док, — мурлычет Эрвин. — Интересно, на что еще он годится? Найл прикрывает глаза, поскуливает, а на щеках вновь проступают красные пятна. Стыда? Возбуждения? Всего сразу. Эрвин играет с ним, завороженно наблюдая за этой покорностью. Он убирает руку, вызывая разочарованный стон. Тихо смеется, глядя на пунцового от стыда Найла, а потом наклоняется и целует его. В этом поцелуе нет ничего романтического и нежного. Эрвин жаден, нетерпелив и груб. Найл изумленно мычит ему в рот, капитулируя окончательно, позволяя чужому языку исследовать и терзать его губы. Затем чувствует, как на его член опускается нога командора, давит, трет, мучительно и медленно. Это больно, потому что Эрвин так и не снял своих грубых солдатских сапог, но Найлу все равно — он наслаждается этой болью и этим поцелуем. Эрвин отстраняется, сильнее упираясь ногой в его пах. Он напоминает Найлу царя, торжественно восседающего на своем троне. — Посмотрим, что еще умеет твой грязный рот. Найл лишь молчаливо кивает и устремляет взгляд на его ширинку, сражается с молнией, не смея поднять глаз, потому что это было бы слишком унизительно. Это происходит между ними не впервые, и Найл уже не удивлен его размерами, вот только уверен — член Эрвина еще никогда не был так близко к его лицу. — Тебе нужно особое приглашение? — нетерпеливо спрашивает Эрвин. — Нет. — Нет что? Найл сглатывает вязкую слюну и, отбросив остатки гордости, повторяет: — Нет, сэр. Рука Эрвина легонько пробегает по его волосам в мимолетном жесте одобрения. — Умница. Найл, сидящий у его ног, замирает на мгновение, смотрит снизу вверх с любопытством и, может быть, немного с тревогой. Осторожно приближается к его члену, слизывая с головки мутную каплю самым кончиком языка. Даже если сейчас сюда ворвется кто-нибудь с воплями, что они вновь атакованы колоссальным титаном — никто этого не заметит. В одну секунду Найл заглатывает глубже, работает языком, полируя его ствол. Серьезно, Эрвин никогда не видел, чтобы кто-нибудь отсасывал ему так самозабвенно. Внезапно он понимает — Найл хочет его впечатлить, поэтому старается изо всех сил. Впрочем, ничего нового: Найл всегда хотел всех впечатлять. Эрвин улыбается и позволяет ему это. Найл сосет старательно, берет глубоко и жадно, издавая громкие причмокивающие звуки, и на секунду ему кажется, что он вот-вот захлебнется собственной слюной. Эрвин одобрительно стонет и внезапно обхватывает руками его лицо, ведет пальцами по линии подбородка, думая о том, что скулы у Найла красивые, особенно сейчас, когда его щеки вздуваются и опадают, принимая командорский член. Эрвин дышит тяжело, заполошно, закрывает глаза и гладит Найла по волосам: «Да… так хорошо». Это придает уверенности, и Найл заглатывает еще глубже, выбивая из Эрвина задушенный стон. Он почти гордится собой, и кажется, все просто идеально, до тех пор, пока Эрвин не хватает его за волосы, прижимая к своему паху, и не начинает вскидывать бедра, безжалостно насаживая на свой член. Рвотный рефлекс накрывает Найла, он резко отстраняется и, закашлявшись, падает на локти. Такое чувство, что его вот-вот вывернет наизнанку, но хуже всего, если его вывернет Эрвину на колени. Прохладные пальцы путаются в его волосах, в мягком успокаивающем жесте. Прикосновения такие приятные, нежные, что Найлу хочется раствориться в этих ощущениях, но вместо этого он сбрасывает руку и гневно шипит: – Ублюдок, не смей так делать… особенно не предупредив. Эрвин улыбается и, убедившись, что с его игрушкой все в порядке, наклоняется ближе, хватает за подбородок и тянет к себе. — Этого не случилось бы, не будь твой рот таким грязным и нетерпеливым. Найл знал, каким безжалостным может быть командор разведчиков, его пугала эта сторона личности Эрвина Смита, но в то же время волновала и притягивала. А еще он понял одну вещь… — Признайся, тебе ведь все это тоже нравится, да? Я знал, что ты гребаный извращенец, — выплевывает Найл, ухмыляясь. Густые брови удивленно ползут вверх, а в глазах Эрвина появляется странный блеск. Найл не видел его много лет. Он знает этот взгляд. И знает, что он не обещает ничего хорошего. — Я думаю, что тебе стоит заткнуться и лечь на стол. — Да пошел ты! Эрвин опускает голову, смотрит сурово и повторяет, чеканя каждое слово: — Ложись на стол. Не испытывай мое терпение. Найл шумно сглатывает и неуклюже поднимается на ноги, выполняя приказ. Несколько секунд он просто стоит, привыкая к новому положению, чувствует, как опять краснеет, слышит шум за спиной и хочет обернуться, но Эрвин говорит: — Не смей шевелиться, пока я тебе не позволю. Он слышит, как Эрвин что-то ищет в ящиках его стола, но не смеет ослушаться, стоит неподвижно и наконец чувствует, как Эрвин заводит ему руки за спину, нежно и осторожно. Раздается металлический лязг, и Найл понимает, что скован собственными наручниками. — Видел бы ты себя сейчас, — мурлычет Эрвин ему в ухо, безжалостно сжимая его ягодицы. — Такой беззащитный, такой восхитительный. Краска стыда вновь приливает к лицу, Найл стоит в растерянности, не зная, что сказать, и говорит то, что и всегда, когда ему страшно и неловко: — Иди ты к черту! Он не знает, какое у Эрвина выражение лица, лишь чувствует, как широкая ладонь скользит вдоль поясницы к шее и стискивает горло, но не пытается придушить, лишь только почувствовать, как отчаянно бьется пульс в его яремной вене. — Мы оба знаем, чего ты хочешь, так что прояви хоть каплю уважения. Кто еще посмел бы проделать с тобой такое? Или ты, как последняя шлюха, готов раздвинуть ноги перед каждым, кто попросит? Найл вздрагивает от этих слов, его ведет, ему нравится, как Эрвин с ним разговаривает, ему нравится, что он с ним делает… и вместе с тем он это ненавидит. Но больше всего он ненавидит себя за то, что не может без этого жить. Найл чувствует, как вжимается в него Эрвин, чувствует жар и близость его кожи, тяжесть его тела… — Я собираюсь подготовить тебя, хорошо? Кроет нещадно. Как Эрвин может быть таким… изменчивым, противоречивым? Мгновение назад он унижал его, втаптывал в грязь, а теперь его голос звучит так вкрадчиво и нежно. Найлу нравится эта непредсказуемость. — Да, сэр, — выдыхает он и сразу же чувствует, как Эрвин хватает его за подбородок, увлекая в глубокий поцелуй. Тело горит и плавится в грубых солдатских руках, и Найл почти теряет себя в этих ощущениях. — Приятно знать, что ты можешь быть таким послушным, — тихо шепчет Эрвин, наклоняясь к нему. — У тебя есть смазка? — За кого ты меня, блядь, принимаешь? Зачем мне хранить такие вещи в своем кабинете? Легкая усмешка мелькает на губах командора, он оглядывается вокруг в поисках чего-нибудь подходящего, но когда понимает, что альтернативы нет, просто плюет в ладонь, растирая слюну меж пальцев, и вводит один, медленно растягивая податливую плоть. Тихое шипение срывается с губ: — Черт бы тебя побрал, ты не мог предупредить о… о-о-ох! Найла аж подбрасывает, когда к первому пальцу добавляется второй. Эрвин замирает, прислушиваясь к тяжелому дыханию, терпеливо ждет, когда тот сможет расслабиться. Приходится напомнить себе, что для Найла это всего лишь второй раз. Он тянет медленно, но уверенно, старается быть осторожным, не порвать, но все равно это больно, чертовски больно. Найл закрывает глаза, и тихий стон срывается с его губ. Эрвин добавляет третий палец, и Найл почти кричит. В этом крике столько страсти и желания, что просто сносит крышу. Это один из самых восхитительных звуков, что Эрвину доводилось слышать. И он хочет услышать еще. Эрвин крутит пальцами, надеясь отыскать ту заветную точку, прикосновение к которой заставляет Найла так пылать. Он делает это снова и снова слышит этот крик — полный боли и наслаждения. Его так заводят эти звуки. Пальцы выскальзывают из припухшей дырки, и Найл нетерпеливо скулит, прогибаясь в пояснице, в поиске утраченных ощущений. Эрвин, все еще одетый, прижимается к нему всем телом, шепчет севшим от возбуждения голосом: — Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул? — Да, сэр, — звучит в ответ без тени сомнения. — И почему же ты этого хочешь? — Эрвин прикусывает Найла за мочку уха. — Потому что ты… вы очень хороши в этом, сэр. — Я не просто хорош, — пальцы Эрвина впиваются в его ягодицы, а язык жадно скользит вдоль шеи. — Я лучший. Я заставлю тебя кончить так сильно, что ты забудешь собственное имя. Найлу все же хватает сил дерзить: — Уверенности тебе не занимать, командор. — Я знаю, о чем говорю, — мурлычет Эрвин, медленно толкаясь в жаркую тесноту его тела. Найла прошибает потом, а рот кривится в беззвучном крике, но Эрвин неумолим, насаживает его на своей член до упора. Найла трясет, он задыхается от обрушившейся на него лавины ощущений, и Эрвин бы солгал, если бы сказал, что сам не наслаждался этим. Внутри так горячо и упруго, а смотреть, как извивается на его члене командор Военной полиции — отдельное удовольствие. Но Эрвину вовсе не наплевать на его чувства. Он нежно проводит пальцами по спине Найла, но голос звучит жестко: — Что, слишком много для тебя, Док? Мне остановиться? — Черт подери, нет! — Найл почти воет. — Я выдержу. Я смогу. — Хорошо. — Эрвин и не ждал ничего другого, поэтому начинает двигаться, прихватывая его за крепкие ягодицы, оставляя царапины и синяки. Он двигается неторопливо, ждет, когда Найл сам начнет его умолять. И очень скоро с губ его любовника начинают слетать тихие стоны и неразборчивые слова, он отчаянно подается навстречу, но Эрвин держит его крепко, лишая возможности маневра. — Эр-вин… — скулит Найл отчаянно, когда тот задевает простату и мучительные волны удовольствия прокатываются по телу. — П-п-по-о-о-о…. о-о-о, сэр… Пожалуйста… Пожалуйста… Сильнее. Найл закусывает губу, давится собственными стонами, но не может остановиться, прогибается в пояснице, когда Эрвин снова и снова долбит его в самый эпицентр удовольствия, перед глазами пелена, а тело предательски дрожит. Рука Эрвина вновь проходится вдоль тела, выкручивает сосок, выбивая из Найла задушенный скулеж, другая ловит за подбородок и увлекает в поцелуй. Глубокий, отчаянный — и оба не могут сдержать стонов удовольствия. Найл окончательно растворяется в Эрвине, подчиняясь ему абсолютно. — Ты прекрасен, боже, как ты прекрасен, — шепчет Эрвин, обрывая поцелуй. — Как бы я хотел, чтобы ты увидел, как потрясающе выглядишь. Найл закрывает глаза и протяжно стонет, но Эрвин не останавливается, продолжает осыпать его нежностью, в подробностях рассказывая, как он хорош, как чувствителен и отзывчив. Найлу это нравится, нравятся эти безумные качели, когда мгновение назад он был «грязной шлюхой», а теперь слышит о том, как он великолепен. Мучительное удовольствие прокатывается по всему телу, и Найл понимает, что вот-вот кончит. Эрвин тоже близок, потому что дерет уже не жалея, срываясь в бешеный темп и дыша, как загнанный зверь. Найл коротко вскрикивает и бессильно падает на стол, Эрвин спускает следом, чувствуя, как судорожно пульсирует колечко мышц, обхватывая член. Какое-то время они лежат неподвижно, пытаясь отдышаться и собраться с силами. Эрвин упирается лбом Найлу между лопаток, тот, кажется, уже пришел в себя, потому что успевает огрызнуться: — Ты даже не разделся. — А ты не просил. Найл хочет возразить, но не успевает, потому что его рот накрывают чужие губы, и этот поцелуй уже совсем другой — глубокий, чувственный, долгий. Эрвин достает салфетку, пытаясь привести любовника в порядок. — Может, сначала наручники снимешь? — Найл кривится. — Руки чертовски затекли. — Хорошо, — отвечает Эрвин, открывая ящик, в котором нашел наручники, но ключей там нет. — Где ключи? — Там же, в ящике, где им еще быть? — Найл нетерпеливо ерзает, ему не хочется оставаться в этом положении слишком долго. Эрвин шарит по столу, заглядывает в каждый ящик. Безрезультатно. — Их нигде нет. — Да быть этого не может… Эй, стой, куда ты? — Найла охватывает паника, когда он видит, как Эрвин застегивает ширинку и направляется к двери. — Я пойду поищу что-нибудь, чтобы освободить тебя. Жди тут. — Стой! Немедленно верни сюда свою самодовольную бровастую задницу, сукин ты сын! Не оставляй меня так! Но Эрвин уже исчезает за дверью. — Ключи могут быть в моих штанах! Эрвин! Но Эрвин не слышит или делает вид, что не слышит. Скорее всего — второе. Ему просто хочется еще немного поиздеваться. Найл замирает в ожидании, гипнотизирует дверь до тех пор, пока свеча не прогорает до конца и он не остается один в кромешной тьме. Единственное, на что надеется Найл, что ему еще представится шанс отомстить командору разведки.