Мститель

Ни один карнавал не обходится без накладок, эта прописная истина известна любому организатору. Обираси ее, разумеется, тоже знал. Но все равно впадал в панику, если где-нибудь застревала машина с реквизитом, пусть даже у них и было запасе в несколько дней; падал в обморок, если кто-нибудь из девушек жаловался на малейшее недомогание, пусть даже на головную боль; а оторванные от костюма перья, особенно павлиньи, и вовсе могли довести его до истерики. Однако чего Обираси совершенно не опасался, так это сломанных моторов в повозках, даже если это случалось непосредственно в день карнавала: у него на подхвате всегда была пара десятков парней, способных сдвинуть с места даже Эверест. Вообще, его бы воля, он бы вовсе от моторов отказался, но с аппетитами сеньора Джованни по части количества и размера колонн никаких парней, увы, не напасешься. — Давайте, ребята, давайте, — подгонял Обираси выгружающихся из машины приятелей. — И постарайтесь доказать, что вы действительно сильны! Он бросил победный взгляд на нервно бегавшего кругами Жоана — тот фыркнул и демонстративно отвернулся — и вернул свое внимание облепившим основание колонны телам. Турок с каменным выражением лица стоял, прислонившись к повозке задницей, будто так и собирался ее толкать, скрестив руки и выпятив грудь. Знал, мерзавец, как Обираси нравится эта его поза — словно дикий пещерный человек, что сейчас достанет из-за пазухи дубинку, огреет его по голове и утащит в свою берлогу. Обираси передернул плечами, пытаясь унять побежавшие по позвоночнику мурашки, и перевел взгляд в другую сторону, на незнакомого молодого мужчину, что сейчас оглядывал колонну с таким видом, будто прикидывая ее вес и прочие физические параметры. Не такая уж плохая, кстати, мысль. Мышцы его были накачаны даже, пожалуй, сильнее, чем у Турка, и разворот плеч был шире и как-то… сильнее, что ли? Да еще и задницу он выставил так, что девчонки из школы самбы умерли бы от зависти. Маэстро Гино месяцами учил их принимать такую позу, а у этого самца получалось само собой и будто бы даже бессознательно. Обираси восхищенно хмыкнул. Турок перехватил его взгляд, и на его лице появилось суровое выражение, а пальцы все еще скрещенных рук непроизвольно сжались, будто он уже мысленно душил незнакомца. Вот и замечательно, так ему и надо! Обираси плавно скользнул вперед и кокетливо поинтересовался: — Справитесь с нашим Эверестом? А впрочем, зачем я спрашиваю? — он махнул рукой. — С такими-то бицепсами! Турок скрипнул зубами на всю улицу. Дело тут было не в вопросе, разумеется, и даже не в тоне, каким он был задан — говоря по совести, Обираси так разговаривал почти со всеми, — просто он знал, что его любовника безумно возбуждают карнавалы. Даже не парад почти обнаженных тел — чего он там, по правде говоря, не видел-то? — а сама атмосфера, музыка, огни, безудержное веселье, весь этот ритм полнокровной жизни, бесстыдной в своем стремлении ловить и пропускать через себя без остатка каждое скоротечное мгновение. Во время прошлого карнавала, когда они с Турком и познакомились, они умудрились заняться сексом чуть ли не во время парада, в основании такой вот колонны, почти что прямо на ступеньках, по которым ходили люди. Обираси сам прижал Турка к какому-то перекрытию, жадно поцеловал несколько раз, одновременно расстегивая ему брюки и сразу умело лаская, быстро придавая твердость еще почти совсем вялому члену, а потом просто развернулся незатейливо и бесстыдно прогнулся в пояснице. И Турку, кажется, снесло крышу именно это неприкрытое, жадное, абсолютно откровенное желание, желание отдаться — и взять, все, что способна предложить скоротечная минута, взрывающая смехом и фейерверками. Турок, лихорадочно и быстро двигаясь в нем, бездумно вцепился острыми зубами ему в плечо, заглушая стоны, и Обираси зажал себе рот рукой, чтобы не орать от возбуждающей смеси боли и наслаждения, и только сильнее толкнулся навстречу, демонстрируя удовольствие. После прохода колонн они снова трахались, на том же месте и в той же позе, теперь уже более лениво и чуть более спокойно, среди обрывков карнавальных костюмов и мишуры, и Турок в последний момент вцепился Обираси в волосы, запрокидывая ему голову, заставляя взглянуть себе в глаза, и невесомо поцеловал в губы, а потом застонал в приоткрытый рот, — и Обираси почувствовал кожей его неожиданно нежную улыбку. Этот карнавал, увы, закончился куда менее интересно. Кто бы что о нем ни думал, Обираси не собирался со злости прыгать в первую попавшуюся постель и, разумеется, намеревался простить Турку его… гм, ошибку, — но не так же скоро. Но самому Турку ни первого, ни тем более второго знать было не обязательно. А спектакль с симпатичным незнакомцем, очевидно, удался на славу: Крисилда, осторожно приобняв Обираси за талию, бросила взгляд на прекрасно сыгравшего роль мимолетного интереса парня и шепнула: — Это, конечно, не мое дело, но, наверное, тебе стоит знать, что он — натурал. Вообще-то, Обираси это совершенно не интересовало, но он, покосившись на прислушивающегося к их разговору Турка, — далековато, все равно не расслышит, — окинул оценивающим взглядом все такую же провокационную позу с впечатляюще отставленной задницей и нарочито манерно протянул: — Да-а-а? И с каких это пор? — Гм… — фыркнул парень. — Ну, я начал замечать это лет в одиннадцать. Я убеждал себя, что мне просто показалось, и надеялся, что со временем это пройдет. Но в конце концов мне пришлось смириться с очевидным: мне нравятся женщины. Крисилда расхохоталась, Обираси же, поколебавшись секунду, игриво, будто и не слышал только что произнесенных слов, потрепал парня по щеке. Но тут же, впрочем, убрал руку и преувеличенно громко сказал: — Господи, как же мне всегда нравились остроумные мужчины. Выражение лица именно эту-то реплику и услышавшего Турка предвещало по меньшей мере апокалипсис. Гм, не затеял бы этот неандерталец мордобой, в самом-то деле. — Мне кажется, или у нас тут спектакль одного актера для одного зрителя? — шепнул ничуть не смутившийся, не обидевшийся и не испугавшийся парень. — Почему бы и нет? — фыркнул Обираси. И припечатал: — Так ему и надо! Пусть… — он запнулся, мечтательно зажмурился и закончил совсем уж вибрирующим от подступающего возбуждения и предвкушения предстоящего примирения голосом: — Пусть помучается.

Конец