Мунго

      Первое, что приходит на ум Зику, это холод.       Ему холодно — просто и так по-человечески — без одежды, без какого-либо прикрытия. Без неизменного панциря рубашка-брюки-плащ.       Не помогают даже горячие губы Эрена, настойчиво прокладывающие путь от зиковой шеи до ключиц (от ключиц до плеч, от плеч — до спины с выпирающими лопатками).       «Размякни, братец.»       Периодический шепот в ухе тоже мало чем полезен — от него Зик только больше дрожит, но уже внутренне, как если б сквозняк, разгуливающий вокруг, вдруг просочился к нему в нутро и свернулся там, облюбовав место у рёбер.       Второе, что приходит на ум Зику, это «слишком».       Пальцы Эрена прокручиваются в нём, вторгаясь без стеснения и поблажек; тот и не думает позволить брату хотя б привыкнуть. Раньше, бывая с женщинами, Зик понятия не имел, каково это: чувствовать такое растяжение внутри, заполненность, чужеродность. Он только брал — быстро, без романтики. Ограничиваясь парой поцелуев и прощанием после.       Ныне Эрен напоминает ему себя в двадцать. Пальцам пришла замена, теперь мальчишка толкается — бёдрами, слепо и неумело, целит, как одноглазый охотник, наугад. Таз Зика простреливает болью, он шипит, но всё равно старается расслабиться.       — Эрен… Медленнее.       И тот слушается. Нехотя — но делает движения более плавными, кроткими.       — Так?       Зик кивает, тяжело дыша. Поза на четвереньках отчасти уязвляет, но сейчас — сейчас он рад такому раскладу: Эрен не видит его лица. Не видит, как оно искажено. Эрен пыхтит где-то там, за спиной, беззастенчиво пользуясь тем, что ему это позволяют.       Он раскачивается в нем, всхлипывая, вдавливая руку в подушку совсем рядом с головой Зика. Эрену хочется больше, хочется жестче, но он стискивает зубы — и второй рукой берет брата за талию, очерчивая изгиб.       Третье, что приходит на ум Зику, это «нужно было лучше подготовиться».       Но у него с собой не было ничего подходящего — а того, что нашлось, едва хватило, чтоб не заорать, когда Эрен вставил третий палец. Зик думает, поддаться брату, поддаться его необузданным юношеским желаниям всё же было слегка компульсивным решением; но, естественно, уже поздно.       Толчки Эрена тем временем вновь ускоряются, становятся беспорядочными. Зик чувствует, как кончики чужих длинных волос касаются его напряженной спины, а еще как хватка с его талии перемещается на бедро — и становится сильнее.       Эрен долбится в него: беспощадно, без оглядки на чувства брата, жадно. Зик сжимает одеяло в руках и думает, в какой момент он так облажался.       «Давай, Зик, не будь таким унылым.»       «Давай, Зик, мы хорошо проведем время.»       «Давай, Зик, я же знаю, ты хочешь.»       Эрен долбится в него, и долбится, и долбится, и долбится; и размашисто целует: то за ухом, то в шею, то в плечо — как придётся. Куда попадёт.       Пока Зик не теряет волю.       Пока от Зика не остается ничего, кроме невнятных вздохов и обмякшего, дёргающегося только по инерции тела.       Последний поцелуй, в основание шеи, перед тем, как Эрен кончает и помогает кончить ему — превращается в укус. Мальчишка метит его. Как метят свою собственность, тех, кто принадлежит им по праву.       Наконец, четвёртое, что приходит на ум измотанному Зику, это «мокро».       И ещё паршиво.       И ещё необъяснимо, тошнотворно хорошо.